"Странно устроен путь..."

Сколько себя помню - у нас с ним всегда были общие интересы. Мы дружили, когда мне было 8 - нас объединяла страсть к коллекционированию значков. Мы дружили, когда мне было 15 - тогда я обожала фантастику, он тоже. Потом я ходила к нему в литобъединение. Когда оказалось, что из всех многочисленных моих интересов я, кажется, выбираю журналистику - дрейфую потихоньку от архитектуры и прочего - он взял меня за руку и отвел сначала на радио, а потом - в краевую молодежку. Вот тогда-то я и поняла, что уже неловко мне называть его дядя Вадим, о чем ему и сообщила. А он мне: "Галя, да пожалуйста, называй просто Вадим!". Но такое обращение попахивало панибратством. И я стала называть его Вадим-Саныч. Вадим Александрович Белоусов.

А интересы в любой точке нашего пространства и времени продолжали оставаться общими. У нас были наши барды и семейные походы в лес, треп о литературе - часами, у нас был общий дорогой нам человек - его друг, мой отец Георгий Шумаров.

Уже потом, когда мы стали коллегами-литераторами и я как редактор могла даже делать ему замечания по тексту, вдруг оказалось, что мы как бы сравнялись в возрасте. Мне в блокнот он на память записал: "Я люблю все то, что не могу понять у людей моложе меня. Потому что это то, что не любят у меня люди старше меня. Тот, кто этого не понимает, дуб" и пририсовал какую-то смешную рожицу со стрелочкой к ней: "Тот, кто не согласен".

Он обожал читать свои свеженаписанные произведения вслух - не всем это нравилось, а я его понимала: почувствовать слово не только на взгляд и на ощупь - ручкой по бумаге, но и на вкус, на слух: а вдруг - фальшиво, вдруг - неточно?

Своего сынка я долгое время называла Финтипупель Бесстрашный - по прозвищу его забавного героя из детской книжки "Пленники добрых знаков", Вадим-Саныч написал ее по заказу Ставропольского ГАИ - о правилах дорожного движения. Многие считали, что зря он берется за заказные книжки, пишет что-то журналистское - ведь сатирик, мол, неплохой, критик в Ставрополе известный, однако бывали и такие времена, когда своим голосом не поговоришь, "бегство в подтекство", как сказал его друг Шумаров. Кто-то так "бежал", кто-то иначе. А Финтипупель все равно получился забавным. До сих пор его книжку читаем. Теперь уже с внучкой.

Познакомились они с моим отцом совершенно не случайно. Наверняка сотни дорожек, по которым они ходили в пока еще незнакомом состоянии, все равно свели бы их вместе рано или поздно. Но случилось так, что жена Вадим-Саныча, Таисия Викторовна, работала медсестрой в железнодорожной поликлинике. В этой же поликлинике хирургом работал Шумаров. Однажды он сидел на работе и в минуты передышки рисовал на полях своей рукописи медицинские хохмы: стоят вокруг стола в морге врачи, на столе - вскрываемое тело, а один, радостно воздев руки, восклицает: "Диагноз подтвердился!" Эта самая рукопись и попала к Вадиму-Санычу через Таисию Викторовну. Естественно, и автор, и читатель захотели побыстрей познакомиться. И познакомились. А потом стало много всего совместного случаться. Например, Вадим-Саныч руку сломал, отец с ним возился - лечил, водил на консультации. Потом Белоусов стал работать в альманахе "Ставрополье" и уже возился с рукописями Шумарова. Вообще, Вадим-Саныч написал столько критических и литературоведческих работ о прозе Шумарова, сколько никто - ни до, ни после. Одни названия чего стоят! "Предъявите свой позвоночник", "Доктор всматривается в лица"...

...И пошли оттепельные разговоры, самый разгар - похолодание уже вместе переживали, не догадываясь тогда, что их дружба будет тем "неприкосновенным запасом" прошлого, на который каждый из них может рассчитывать в течение всей последующей жизни. И даже после нее. Как потом написал знаменитый Виктор Некрасов, определяя к этому именно их, поколенческое отношение: "Выяснилось, что самое важное в жизни - это друзья. Особенно когда их лишаешься. Для кого-нибудь деньги, карьера, слава, для меня - друзья... те, тех лет, сложных, тяжелых и возвышенных. Те, с кем столько прожито и пережито...". Да уж, пережито... То Шумарова за повесть "На самом берегу Стерляжьей речки" по инстанциям таскают, то Белоусова "за тунеядство" собираются "привлечь". Тогда, надо отдать должное нашим писателям, далеко не всегда, как мы знаем, проявляющим корпоративную солидарность, Белоусова быстренько ввели в редколлегию альманаха "Ставрополье" (стараниями Игоря Романова и Карпа Черного), тем самым позволив ему спокойно "тунеядствовать", занимаясь любимым литературным, ничуть не менее тяжелым, чем все остальное, трудом.

На самом деле, мало кто будет спорить с тем, что дружбу романтиков-шестидесятников (термин, насколько мне помнится, введен критиком-шестидесятником Станиславом Рассадиным) во многом определила книга Ремарка "Три товарища". Забавно, но, перечитав во взрослом состоянии этот текст, понимаешь, что вообще-то роман слабый: характеры прямолинейны, девушка Патриция вообще - как из картона вырезанная, поступки героев обусловлены романтическим настроем самого автора и с реальной жизнью имеют мало общего. А вот поди ж ты, гораздо более циничный, чем шестидесятники, человек, литератор уже из нашего поколения, написал на собственном экземпляре "Трех товарищей": "Евангелие от Ремарка..."

Отношение к дружбе у Белоусова было именно таким, "ремарковским".

Жили мы тогда в комнатке общежития строительного техникума, и все тыщу раз описанные "шестидесятнические" сборы на кухне под магнитофон "романтика" - с бардовскими гитарными переборами - происходили у меня на глазах - кухни, правда, как таковой не было, был маленький уголок в комнате, где стоял смешной ломберный столик с зеленым сукном, на котором вместо карт громоздились чашки-ложки - утлый уют не привыкших к роскоши повзрослевших ленинградских студентов. Они с отцом очень любили Галича, Андрея Поздняева, Кима - записи бардовских концертов присылал им с пылу с жару московский друг отца, ракетчик Володя Чураков. И вот... "Мы сидели с другом на кухне, уткнув не только уши, но и глаза в бело-красную "Романтику" (так, кажется, назывался этот магнитофончик). Казалось, что, если не отрывать глаз от пленки, будет лучше слышно.

Уходят, уходят, уходят друзья,

Одни - в никуда,

а другие в ...зья...

Мы вопросительно взглядываем друг на друга: "Куда другие-то уходят? Ты разобрал?" "Кажется, в князья", - шепчет друг. И мы опять вперяемся в ползущую из кассеты на кассету пленку, чтобы побольше выловить слов в море шорохов, хрипов, странных взвизгиваний... Мы даже водку наливаем и берем стаканы, почти не отрывая взгляда от магнитофона. Ведь там поет Галич!". Это фрагмент одной из последних публицистических работ В. Белоусова.

Он не оставлял попыток рассказать своим читателям о любимых им, о восхищавших его людях, о тех, кого считал настоящими героями: Галич, Галина Вишневская, Лидия Чуковская... Он не довольствовался собственными знаниями о них и эмоциями по этому поводу, он хотел, чтобы с ним разделили восхищение те, кто следит за его публикациями и верит его слову. Не знаю, становилось ли таких раз от разу все больше - откат от "идеалов свободы" стал слишком явным в конце 90-х. А может, просто мы все - и шестидесятники, и семидесятники - постарели, может, внутренне утихомирились, погрустнели. Как пел когда-то в своей "Балладе о пантомиме" любимый Белоусовым Андрей Поздняев: "Странно устроен путь. Лишь в начале хочется петь. В середине хочется пить. А в конце уже хочется спать..."

На стеллаже я безошибочно, с первого взгляда нахожу его "Под полом шуршат мыши". В детстве мне ужасно нравилась эта книжка - не то, чтобы я ее читала - она все-таки была для взрослых, но выглядел сборник весьма для меня, восьмилетней, привлекательно - на ярком красно-белом фоне смешной человечек в черной пиджачной паре - и почему-то с зонтиком - прислушивался к тому, что, видимо, происходит под полом. Эта "оттепельная" сатира сейчас может показаться совершенно "несатирической", мягкой и робкой, но ведь это 65-й, год "великого перелома", отката от идеалов ХХ съезда. Но Белоусов пишет, скажем, о проведении митинга на городском стадионе: "Один из седеющих мужчин привычно говорит о плане, о вале, производственных мощностях. Затем другой рассказывает о пудах, гектарах и кадрах механизаторов. Третий повествует о настригах, привесах и кормах. В конце слово предоставляют мальчику в красном галстуке (он определенно выдающийся мальчик), который что-то обещает, клянется... Плохо слышно, так как микрофон начал хрипеть и кашлять. В колоннах давно жуют бутерброды". Не знаю, как вам, а мне - так это чистой воды "очернительство советского строя". И как тогда его крайком не унюхал, с их-то носами? Нет, это вовсе не "фига в кармане", зря гонители шестидесятников нынче кроют их последними словами. Это такой способ жизни, под названием "стремление к свободе". Да, не сама свобода, а только ее желание, однако где бы были нынешние самые свободные из нас, не вертись мы у отцовских кухонных застолий, не нахватываясь (уши на слуху) всякой такой "инакомысленной" всячины...

С Шумаровым они написали и напечатали в альманахе "Ставрополье" единственное совместное произведение - пародию на шпионские романы "Окурок падает мимо урны", которое цитирую до сих пор: "Ваша игра проиграна, Гильза фон Шнапс, она же Жозетта ги де Потенуз, она же Хуанитта Матадор Фарандолла де Батисфера, она же Мэри Патисон, она же Дебора Хлюпанюк" - этим текстиком я себя обычно подбадриваю в особо удручающих ситуациях...

Вообще что касается всяких хохм в том числе и довольно острых, - с этим у них было все в порядке - процветал культ иронии, так сказать. Однако кое за какие из этих хохм можно было схлопотать по шее не только от писательского начальства. Шумаровское посвящение 40-летию Белоусова "Ода на восшествие на диван", в частности, гласила: "Я верю, что все мы, трудясь на кушетке, решаем проблемы своей пятилетки". Шутники!

А вот антиутопия Вадим-Саныча "Великий тренер", которую в перестроечные годы я напечатала в альманахе "Ставрополье", как оказалось, ходила таки в самиздате. Информация об этом до Белоусова дошла с некоторым опозданием - лет этак на двадцать. А дело было так: по просьбе Вадим-Саныча, будучи в Москве, я передала альманахи с "Великим тренером" завлиту одного из московских театров, миниатюрной, очень красивой девушке, жене актера Александра Пороховщикова, с которой Вадим-Саныч познакомился, когда театр был в Ставрополе на гастролях. Она пробежала при мне первую страничку публикации и воскликнула: "Но я это уже читала! Определенно читала - в самиздате!" А дело в том, что Вадим-Саныч в либеральные годы оттепели отправил свою повесть в один из московских журналов, кажется, в "Дружбу народов", повесть не напечатали - климат в стране суровел день ото дня, - но рукопись, как водится, не вернули. Она пошла ходить по самиздату. Интересно, когда я приехала из Москвы и рассказала об этом Белоусову, он как-то внезапно погрустнел и посерьезнел - видно, задним числом представил себе, какая ожидала бы его участь, если бы компетентные органы не дали сбой на каком-то этапе и не спустили это дело на тормозах. О том, что отец Вадим-Саныча, известный адвокат, был репрессирован, мы узнали только после смерти Белоусова.

С повестью "Великий тренер", которая рассказывала о фантастической стране Футболии, где все от мала до велика должны были ежесекундно пребывать на тренировках или соревнованиях по футболу, связана еще одна история. Перестройка. Уже напечатаны "Дети Арбата" и "Белые одежды", уже со всевозможных трибун и со страниц средств массовой информации разоблачают коммунистический террор, уже вовсю бушует "демократизация" и "гласность", наш маленький альманах тоже со скрипом поворачивается и следует за старшими братьями - толстыми столичными журналами, начиная публиковать то, что лежало у либералов-шестидесятников в столах. Я несу "Великого тренера" на подпись к заму главного редактора нашего издательства (через некоторое время после этого он уедет в Израиль). Зам читает, тычет пальцем в рукопись, где говорится о какой-то "Великой стене", и вопрошает: "Уж не кремлевскую ли стену автор здесь имел в виду?!" Я смеюсь, решив, что это шутка. "А вот ваша улыбка тут неуместна!" - заявляет мне начальство. Однако повесть тогда все-таки напечатали.

В моем архиве сохранились разнокалиберные листочки бумаги с отрывочными - по разным поводам - записями Вадима Белоусова. Он восхищался, негодовал, удивлялся, констатировал - во многом по поводу каких-то политических сиюминутных дел. Романтический городской герой, шестидесятник Белоусов с восторгом принял перестройку и уже никогда не отступался от ее идеалов - отступался от тех, кто, по его мнению, эти идеалы предает, - причем решительно и навсегда. Так в опале оказались у него Евгений Киселев и "Итоги", газета "Новые известия": на первой полосе одного из ее номеров Вадим-Саныч записал: "На этом подлом материале данная газета для меня умерла. До ее сведения это доведено. 20.11.97 г.". А материал назывался "Писатель Чубайс и его команда". Вообще реакции Белоусова на разные вещи - политические, литературные или жизненные иногда было трудно понять не слишком хорошо его знающему человеку. И в жизни, и особенно в своих публицистических материалах, он был искренним, резким, иногда - безапелляционным, от этого его терпеть не могли его идеологические противники и обожали единомышленники. Он и ушел так - поспорив на политические темы во время демократической сходки, посвященной очередному Дню независимости России, разволновался, ему стало плохо...

Белоусов ненавидел насилие - и более всего - над собственной личностью. Работать предпочитал там, где начальство на него не станет давить - причем вовсе не из-за привычки побездельничать (Вадим-Саныч был очень обязательным человеком и если за что-то брался - на него всегда было можно рассчитывать), а потому, что все свои дела вел сам и не нуждался в начальственном допинге. Однажды я пришла к нему на радио - Белоусов время от времени замещал там редактора литературно-музыкальных передач. Тут всех стали звать на субботник. И вдруг я, сама не терпевшая подневольный физический труд и любые другие "бесполезные телодвижения", однако безропотно посещавшая все подобные мероприятия, потому что "положено", с изумлением и удовольствием обнаружила, что на субботник, оказывается, можно не пойти, достаточно лишь с достоинством сообщить вышестоящим инстанциям, что это не входит в твои прямые обязанности. После этого случая я совершенно спокойно заявила своей классной руководительнице, что не пойду на ленинский урок, потому что не имею возможности тратить собственное время так бездарно...

Там, где раньше стоял его дом - одноэтажный, с выходом в сад - теперь заасфальтированная площадка. Новая девятиэтажка стоит рядом, в ней Белоусову не дали квартиру, когда стали сносить его жилище - предложили переселиться в Юго-Запад. Он согласился. Потом шутил: "Я живу у трех шампуров" (есть в Ставрополе такая стела, иногда ее "три штыка" называют). Теперь, проезжая мимо этих "шампуров", слышу его голос, такой характерный, ни с чем не сравнимый: "Галя, при-и-ве-ет! И сердце тоскливо сжимается. Чувство вины перед ушедшими - что может быть естественней для того, кто потерял близкого человека? И утешить себя, в общем-то, нечем. Странно устроен путь...

Опубликовано: "Ставропольская правда", 24 декабря 2002 г.

К каталогу мемуаров
Вверх