МЕМУАРЫ
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"

Илья СУРГУЧЕВ

Прихожане прелестной Мариэтты

О тех богобоязненных старушках, которые так любят черные шали с длинной бахромой и кружевные наколки на выцветших волосах; у старых дев, еще тайно вздыхающих над романами, где много страниц посвящено пылким объяснениям и совершенно отсутствуют назидательные тенденции; у расчетливых и благочестивых содержательниц меблированных комнат на Santa Lucia, которые с одинаковым жаром вручают молитве и себя, и свое ремесло, толкающее порой на путь опасной предприимчивости, - я видел статуэтки таких Мадонн.

Это - дешевые Мадонны, - я хочу сказать: статуэтки их стоят недорого, - лиры две, две с половиной, вышиною они с пол-аршина и сделаны машинным способом, одежды их раскрашены под шелк и бархат, грубо и ярко, но для простого, не мудрствующего взора, еще не потерявшего способности источать слезы в нехитрой и нетребовательной молитве, - привлекательно.

Я люблю такую Мадонну. Она бывает божественно хороша в тиши итальянского, деревенского вечера, на перекрестках сонных улиц с незакрывающимися калитками. Вместе с Сыном, протягивающим пухленькую ручонку к подбородку Матери, освещенная снизу огоньком лампадки, который должен до утра напоминать Ей о немощах людей заснувших, - она охраняет благочестивые дома. Я часто прерывал дорогу, завидев такую фигурку. Стоит в полукруглой нише высокая женщина, закутанная то в синий, то в коричневый плащ. Глаза ее, голубые, опущены долу. Длинными, тонкими пальцами поддерживает Она у груди своего первенца.

Лениво текли думы:

- В чем твоя прелесть, Мадонна? В чем твоя прелесть, Мадонна, окруженная тихими неразгорающимися огоньками, которым не умереть до утра? С восходом солнца их потушат и заменят молитвами, ибо молитвы стоят человеку дешевле, чем лампадное масло. В чем твоя прелесть, Мадонна?

И вдруг, в двух часах езды от Неаполя и совсем рукой подать - от Сорренто, на острове Капри, в кафе, стены которого увешаны лакированными портретами германских кайзеров и прошедших, и настоящих, и будущих; в кафе, на столах которого всегда лежит в трех экземплярах свежий, продетый на палку «Berliner Jageblatt», - я увидел эту Мадонну, живую, с человеческой плотью и кровью, - ту самую, перед которой девушки, тайно мечтающие о сыне, заботливо кладут весенние цветы.

Эту Мадонну звали Мариэттой. Ей было 17 лет и ее занятие состояло в том, что она с утра и до вечера, довольно позднего, приносила посетителям черный кофе, вермут и ничем посторонним не разбавленное настоящее пьемонтское вино. Мариэтта только что переросла полосу, отделяющую девочку от девушки. Еще не сгладилась, но уже сглаживалась угловатость плеч. Глаза у нее были не итальянские, а северные, синие.

Каждый вечер мы - русские: молодые художники, поэты, эмигранты, архитекторы приходили к ней, к нашей Мадонне, и звались мы так:

- Прихожане прелестной Мариэтты.

Как было жаль, что я плоховато знал итальянский язык! Помилуйте! Легко ли было разговаривать с прелестной Мариэттой? Вот она принесла мне то, о чем я ее просил. Я спрашиваю:

- Как здоровье, Мариэтта?

- Хорошо, синьор, благодарю, - отвечает она и ждет дальнейших вопросов.

Я молчу в течение времени, довольно-таки продолжительного, потом опять спрашиваю:

- Твоя хозяйка, Мариэтта, - ведьма?

Глаза Мариэтты, большие-большие, делаются еще больше.

- Думать так, - отвечает она, - нет никаких оснований.

Мариэтта поморщила лобик, что-то на мгновенье затемнило спокойную уверенность, и она осторожно спрашивает:

- Может, у синьора есть какие-нибудь данные?

Я говорю, принимая деловитую позу:

- Я бы, конечно, мог сказать вам кое-что на этот счет, но я, Мариэтта, человек осторожный и не люблю зря говорить того, чего не проверил до конца. В таких же случаях нужно верить только своим глазам, - не правда ли, Мариэтта?

- Сущая правда, синьор, - отвечает Мариэтта.

- Я решил поступать так во всю мою жизнь, Мариэтта, до конца дней моих!

Я вижу, что мои слова нравятся Мариэтте, она слегка краснеет и румянец ее растет, как дыхание на стали, облачком покрывает щеки, округляясь около глаз, и оттеняя завиток темно-каштановых волос, завиток, составленный из черных колец, одно меньше другого. Молчим. На террасе кафе никого пока нет, час жаркий, все с утра выкупались и сидят теперь, запершись в комнатах с кирпичными полами. Тени плюща, окутывающие и террасу, и Мариэтту, и дверь, и мою шляпу, прорезаны яркими, горячими пятнами, - большей частью продолговатой формы.

- Я люблю тебя, Мариэтта!

Это - шутка и тон - шутлив, но мне кажется, что Мариэтта, подав стрэгу, потому так долго стоит у стола, потому так долго смотрит через мою голову своими ясными глазами, что чего-то ждет и это, кажется, моя обычная шутка о любви.

Мариэтта молчит, отрицательно качает головой, и я начинаю думать о том: кого может полюбить здесь, на острове, эта девушка? На праздниках, которые собирают на площадь всю молодежь, я пересматриваю лица, прислушиваюсь к смеху и гадаю: кого из них полюбит Мариэтта? По вечерам иногда захожу в кабачки, смотрю на пьющих вино, на играющих в карты, гляжу то на одного, то на другого и думаю: не этого ли полюбит Мариэтта?

- Поедем в Россию, Мариэтта?

- In Russia? - переспрашивает Мариэтта и в голосе ее явно дрожит страх. Смотрю на нее и думаю: а, ведь, и правда, было бы холодно там у нас ей, - этой Мариэтте?

- Нет, синьор, нет, - тихо говорит она и повторяет еще потише: - Нет, синьор, нет.

- Мариэтта! - опять говорю я: - если бы ты знала, как прекрасна Россия! - Я собираюсь скоро уезжать, я уже давно начал скучать по России и мне хочется вслух поговорить о том, как прекрасна моя родина. Днем я говорю об этом Мариэтте, а вечерами - в компании моих поэтов. Мариэтта молчит, но поэты подтверждают хором:

- Да! Россия!

Поэты пропускают слово «прекрасна!», но я знаю, что они его подразумевают.

Задумывается Мариэтта. Под копной этих щедрых волос рождается, видимо, мысль: а, может быть, и в самом деле прекрасна далекая страна? Кому больше можно верить: учителю или поэтам? Нельзя предположить, что врет учитель, но как можно не верить поэтам?

Мариэтта любит поэтов. Весь остров любит поэтов. Вся страна любит поэтов. Вся Италия твердо знает: умерли короли, умерли завоеватели, умерли богачи, умерли красавцы, умерли мудрые судьи и только дела поэтов остаются нетленными.

Один из нас, тайно влюбленный в Мариэтту, часто напивается и падает под стол. Шумит, кричит, смешивает в одно самые сильные и распространенные проклятия: и русские, и итальянские, и французские. Гневными тогда делаются хозяева кафе, - целая династия тупо-добродушных, толстых приобретателей. Русский поэт, сонеты которого еще не известны, слишком нарушает покой заведения: со стен смотрят портреты кайзеров, а из-за столов - их толстые, преданные верноподданные. Смотрят хозяева на пьяного поэта и думают, вероятно, о всех нас:

- Врут они, что Россия - прекрасна.

И только Мариэтта вместе с нами, заботливо и нежно, ведет пьяного к выходу, и только она одна на прощанье ласково желает ему доброго вечера.

И эта ласковость, как светлый луч в тумане нахмурившегося неба. Так, однажды, решили поэты, скрыв, конечно, для своих сонетов более свежие и образные сравнения.

И отвечает ей, пожимая руку, пьяный:

- Вы славный товарищ, Мариэтта!

Мы - уже на площадке фуникулера. Далеко внизу - земное море. У берега горит одинокий огонь невидимого парохода. Направо - скалистый Сорренто. На горизонте - жемчужные бусы Неаполя.

Взглядывает пьяный, влюбленный поэт на небо и декламирует, поднимая к звездам свою худую, оцарапанную руку:

- Ave, Marietta, gratia plena!

И другая тупо-добродушная, толстая, уже пожилая, богатая девушка, дочь хозяев, вышедшая от скуки посмотреть на чудачества пьяного, взглядывает на Мариэтту, на подчиненную свою, с завистью. Хоть мы и русские, и пьяницы, и шумные, бестолковые люди, хоть о многих из нас было дело в муниципалитете за стрельбу из револьверов около фаральонов, хоть и хотели сперва и сгоряча выслать нас за это с острова без права возвращения, но ведь, все-таки, сейчас же после заседания известно стало всем, что когда горячность одних прошла, другие, мудрые граждане, все время, строя силлогизмы по разным фигурам, не перестававшие думать, - сказали, подняв глаза:

- Хорошо. Пусть так. Пусть вышлем. Выслать - дело нехитрое и правильное, ибо человек, зря стреляющий из заряженного пятью пулями пистолета, по всей справедливости должен носить имя: бездельник. Это так. Но здесь есть одно привходящее обстоятельство, о котором надо подумать. Ибо кто знает? Слух потом может пойти по всей стране и не- хорошо будет, если другие муниципалитеты скажут о нас: люди, не имеющие в голове мозга. Стреляли? Это верно, но нужно подумать еще и о том, кто стрелял? Стреляли поэты. Людьми же, жившими раньше нас, сказано: плох поэт, не певший в молодости по целым ночам серенад. Стало всем известно тотчас же после заседания, что граждане, настаивавшие на высылке, после этих речей переглянулись между собой и было ясно, что в головах их протекли мысли вроде следующих:

- Нельзя же, в самом деле, требовать от поэтов, чтобы они, как немцы, прошатавшиеся весь день по Монте-Соляро, ложились спать в девять часов? Если поэты будут ложиться спать в девять часов, то перед кем же Господь Бог будет хвалиться своим лучшим, что Он сотворил, т. е. звездным небом?

И вот: хоть ухаживаем мы за Мариэттой, мы, русские, бездельники, но о нас хорошо рассудил муниципалитет и никто из умеющих владеть оружием не пострадал. И сладки те слова, которые мы говорим не той богатой, разборчивой невесте, хозяйской дочери, а ей, этой бедной, скромной Мариэтте, - Мадонне, еще не родившей Сына. Мы - бедны, но зато мы и прихожане бедной, а не богатой. Она родит в яслях - и мы первые поклонимся ей. У нас нет ни золота, ни ладана, ни смирны, но мы принесем ей свои дары: кто - скромный стих, кто - мечтательную музыку, кто - цветы, искусно нарисованные.

...Проходило лето - и время от времени кто-нибудь из нас на раннем, дешевом пароходе уезжал с острова: кто - в Россию; кто - в Париж; кто - в Венецию. И тогда, проснувшись на заре, Мариэтта, в новой кофточке, еще с неослабевшим румянцем на щеке, приходила на пристань, приносила цветов, подавала их отъезжающему и застенчиво произносила одно только слово:

- Fiori.

А тот, отъезжающий, и радостный, и тайно волнующийся, повторял нашу обычную шутку:

- Partiamo in Russia, Marietta?

И опять в глазах ее, в двух миниатюрах: утром - моря, в полдень - неба, просыпался страх перед огромной, суровой страной, которую мы не раз, обводя пальцем по очертаниям границ, показывали Мариэтте на плохом, лопнувшем на Египте, глобусе.

- Marietta! - с легкой угрозой предупреждал ее отъезжающий: - Russia- bella.

- O, Russia- bella! - повторяли мы за ним согласным хором.

На это Мариэтта отвечала такими учтивыми словами:

- Я верю вам, что Россия - прекрасна. Она прекрасна уже потому, что рождает таких веселых и любезных синьоров, как вы. Но беда в том, что у меня здесь мать и никуда не хочет отпустить меня. Вы понимаете? А я должна быть послушной дочерью. Вы понимаете?

Мы понимали.

Отплывала к пароходу лодка, и Мариэтта просила отъезжающего передать поклон России:

- Saluti alle Russia!

Отъезжающий, став одной ногой на чемодан, прижимал руки к сердцу, целовал цветы, уплывал от берега все дальше и дальше и повторял:

- Непременно, Мариэтточка, непременно.

И непонятно было: рад ли он отъезду? Печалится ли о расставании?

И вот теперь, когда снова, в тысячный и тысячный раз рушится башня, - та башня счастья, та башня спасения, которую люди начали строить еще в Вавилоне и куполом которой они хотели коснуться небес; когда Господь Бог снова смешал языки строителей; когда с покачнувшихся стен снова летят и давят бедное человечество камни и гремит разящее железо; когда снова начался потоп и нет Ноя, строящего ковчег; когда мы снова, кажется, обрастаем шерстью и у некоторых на старом месте снова начинает прорезываться хвост, - я иногда, чтобы хоть на минуту затемнить в сознании страшные картины, вспоминаю Мариэтту, - далекую Мадонну, за тремя морями - их теперь не переплывешь и шепчу:

- Ave, Marietta, gratia plena...

Впервые опубликовано: "Ставропольская правда", 14.03.2003 г.

К каталогу мемуаров
Вверх


Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив