"ВОРОНЬЯ СЛОБОДКА"

Коммуналка, в которой прошло мое послевоенное детство, негласно называлась "Вороньей слободкой". Ее обитатели проживали в комнатах гостиничного типа, отделенных друг от друга весьма тонкими перегородками. И поскольку изоляция была чисто символической, то все 13 семей - настоящая чертова дюжина - были в курсе всего, что творилось у соседей.

Самой пролетарской в этом коллективе была семья слесаря Михарева. На четырнадцати с половиной квадратах их размещалось пятеро: сам дядя Паша Михарев, его жена Анна Петровна, или Нюся, как ее все называли, шестнадцатилетний сын Юрий и две его пятилетние сестренки-близняшки - Ира и Кира. Всю неделю дядя Паша молчал, словно глухонемой, а по субботам напивался до поросячьего визга и тогда уж говорил все, что думал.

А думал он, надо сказать, нехорошие думы и даже опасные. Во-первых, что все жильцы в доме натуральные стукачи и евреи, и он, дядя Паша, еще доберется до них, раскроет и посадит. Во-вторых, что его Нюся форменная проститутка, потому что, прежде чем выйти за него замуж, любила офицера Балтийского флота Петьку Лушникова, который сейчас гниет на Колыме, в то время как дядя Паша кует могущество Родины с помощью серпа и молота. Дальше шли совсем уж неприличные стихи о серпе и молоте, заканчивающиеся утверждением, что, мол, "хочешь - жни, хочешь - куй, хозяину - слава, рабочему - ..." Тут дядя Паша почему-то всегда замолкал, точно с разбегу натыкался на что-то, что сковывало его красноречие и затыкало весь этот словесный фонтан.

Всю вышеописанную тираду подвыпивший оратор произносил в коридоре, поскольку Нюся, зная агрессивный характер мужа, крепко запирала дверь, едва заслышав на лестнице его нетвердый синкопированный шаг. После недочитанных стихов дядя Паша обычно начинал икать и ломиться в запертую дверь, повторяя одну и ту же фразу: "Нюська, тварь, открой дверь, открой сейчас же, я же люблю тебя, подлюга, как Отелло Джульетту".

При этих словах обычно открывалась дверь бывшей актрисы театра оперетты, а ныне билетерши филармонии мадам Климанской. В проеме появлялась ее высокая тощая фигура в цветном шелковом халате до пола. Голова, украшенная папильотками, была надменно поднята вверх, откуда она, смерив Михарева презрительным взглядом, театрально произносила: "Идиот! Да они даже знакомы не были! Они вообще никогда не встречались, потому что жили в разных пьесах. Шекспира надо читать, а не водку глушить!"

Произнеся свой монолог, мадам Климанская скрывалась за дверью, словно за сценической кулисой, а пристыженный Михарев сползал на пол и мгновенно отключался. После этого Нюся и Юра втаскивали его в комнату, зная, что вреда от него уже не будет, и, кроме храпа из их квартиры, ничего не было слышно до самого утра. Зато мадам Климанская еще долго восклицала за дверью: "Нет, вы только подумайте, "Отелло любил Джульетту"! Да это же просто дурдом какой-то!"

Раньше всех поднималась торговка тетя Гриппа. Сморкаясь и кашляя, она пробиралась к умывальнику и, хлюпая водой, начинала петь "Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля". По этой песне можно было сверять время, ибо тетя Гриппа начинала ее петь ровно в шесть. Допев куплет и припев, она начинала разжигать примус, потом ставила чайник и, напившись чаю со смачным причмокиванием и прихлюпыванием, слышным, как минимум, в трех ближайших квартирах, уходила на рынок. Торговала она всем, чем придется: жмыхом, вареной кукурузой, жареными семечками, сахарином, спичками и кое-каким стареньким барахлом. Товар у нее, прямо скажем, был неказистый, однако деньжата водились всегда, и поэтому именно к ней половина жильцов бегала занимать деньги до зарплаты, а заняв, каждый бубнил себе под нос: "У, торговка несчастная!" Но тетя Гриппа несчастной себя не чувствовала и, закончив рыночные дела, надевала "крыпдышиновую платью" и шла гулять в парк "Цветник", где пила нарзан и наслаждалась вальсами Штрауса наравне с прочей интеллигентной публикой, чем очень гордилась.

В самом углу, возле кухни, жил художник Моня вместе с женой и дочкой Инночкой. Моня был тихим и застенчивым человеком с голубыми глазами и доброй улыбкой. Он писал свои картины на чердаке, который оборудовал под мастерскую и откуда спускался поздно вечером перед самым сном.

Туда же приходили его клиенты, с которых он писал портреты. Фира провожала их наверх и, если среди прочих попадались молодые привлекательные дамочки, закатывала мужу сцены, обзывая "местечковым жидом и гением из Житомира". Моня краснел и, гладя жену по плечу, умоляюще говорил: "Фирочка, не надо, успокойся, Инна же услышит!" Но Фирину тираду слышала не только Инночка, но вся "Воронья слободка", и, когда, войдя в истерический раж, Фира, отталкивая руку мужа, призывно орала: "Соседи!", - двери всех квартир мгновенно распахивались, и люди, высовывавшие из них головы, точно восклицали: "Мы здесь!" - "Милицию! - не унималась Фира. - Он меня убивает!" - "Что ты говоришь, Фирочка, успокойся!" - жалобно просил Моня, но было уже поздно. Милиция появлялась довольно быстро, и толстенький участковый Фролов, поднося руку к козырьку, устало говорил: "Ну, что тут у вас стряслось, граждане, опять беспорядки?"

- "Он ее бьет", - выступая впереди, угрожающе тыча в художника костылем, заявляла седая грузная тетя Роза.

- Кто, он? - недоверчиво спрашивал Фролов, глядя на сконфуженную физиономию Мони.

- Он! - хором отвечали жильцы.

- Тогда пройдемте в участок и заполним протокол, - заявлял участковый и, тронув впавшего в апатию Моню за рукав, строго говорил: - Следуйте за мной, гражданин!

Но когда Моня, очнувшись, покорно делал шаг вперед, Фира зычным голосом произносила:

- В какой участок? Кого? Моню? Да он мухи никогда не обидит, товарищ милиционер!

- Но вы же говорите - бьет? - недоуменно спрашивал милиционер.

- Кто говорит? Армянка эта хромая, Роза? И вы ей верите, этой полоумной? Вы у меня спросите, я его жена и я вам говорю: они все врут, подло клевещут, потому что завидуют нашему счастью. Вот их следует взять в участок и посадить за клевету, правда, Монечка?

Моня покрывался краской и, обращаясь к Фролову и к соседям, сдавленным голосом просил: "Простите нас за беспокойство, все в порядке, просто у жены сдали нервы, нужда постоянная, заботы, дочка, а у меня сплошные неудачи... простите, пожалуйста. Это я во всем виноват, я плохой муж, невнимательный, все занят работой, которая не дает ни гроша..."

- Ты - плохой муж? - вскидывалась Фира. - Нет, вы только на него посмотрите! Да ты самый лучший, самый талантливый. А деньги эти треклятые пусть горят синим пламенем. У нас когда-нибудь их будет куча, вот увидишь. Твои работы еще будут стоять на выставке в Москве, а товарищу Фролову будет стыдно за то, что он хотел тебя арестовать. Тоже мне, нашли хулигана! Хулиган и Моня - это две большие разницы! Это я вам говорю, его жена!

И, взяв Моню под руку, Фира победно скрывалась за дверью. А Фролов еще долго призывал бурлящих от возмущения жильцов разойтись по квартирам.

Подобная сцена повторялась каждые три-четыре месяца и была похожа на спектакль с одними и теми же действующими лицами. Но однажды финал его, изменив стандартному течению, ошарашил всех. В припадке ревности Фира схватила портрет дочери, которым Моня очень гордился, и порезала холст кухонным ножом, приговаривая: "Вот тебе твои шедевры, вот, вот! Я тебе покажу талант! Я тебе покажу выставку!"

Потрясенный Моня сбежал по лестнице и, выскочив из парадного на дорогу, угодил под колеса проезжавшего автомобиля.

В больницу, куда его поместили, прибыла вся "Воронья слободка". Дядя Паша Михарев предлагал свою кровь, тетя Роза принесла целебный куриный бульон, тетя Гриппа совала Фире дневную рыночную выручку, а самая богатая и грамотная жилица, Ада Бараз, у которой были в комнате свой личный водопроводный кран и кожаное кресло, пошла в кабинет профессора вести переговоры о здоровье Мони.

У его постели дежурили все по очереди, и только Фира находилась при нем бессменно. Соседи таскали в палату ветчину и яблоки, мясо, рыбу и даже паюсную икру. Для этих целей сбрасывались, кто сколько может. А кто был совсем на мели, тот помогал по хозяйству: ходил на рынок, готовил, гулял с Инночкой. Выписавшись, Моня говорил, что за все 32 года не ел так сытно и вкусно и не получал столько тепла и заботы.

Вскоре после этого случая я закончила школу и уехала учиться в Ставрополь. А когда приехала на каникулы, "Вороньей слободки" уже не было. Жильцов переселили в новый район, предоставив каждому отдельную квартиру. Узнав адреса, я навестила всех по очереди, и, каждый раз, вспоминая прежнюю жизнь, кто-то из них восклицал: "А славное было житье: голодное, скудное, но радостное. Ведь мы были словно одна семья, и хоть и ссорились, но по-своему любили друг друга". И это была правда!

Опубликовано: "Серебряная дудочка". Серия "Писатель и эпоха. ХХ век". Ставрополь, 2002.

ОБ АВТОРЕ

К каталогу мемуаров
Вверх