МЕМУАРЫ
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"

Вера ПОЛЯРУШ

"Ах, Арбат, мой Арбат… "

Светлой памяти Е. О. Турган

- А знаете, со Ставрополем у меня связано начало моей работы в журналистике…

Мы пьём чай на кухне. Рядом разместились две собачки - Катя и Габби - в ожидании угощения, и Елена Онуфриевна отдаёт им щедрые куски колбасы - свой ужин. Я не удивляюсь. Знаю, что сытость собак для неё важнее собственной сытости. Такие уж они чудаки, эти старожилы Арбата.

Большой и когда-то густонаселённый дом. Коммуналки долго и верно называли "клоповниками" за их тесноту и за хроническую невыводимость означенных насекомых. Сейчас всё иначе. Во всём трёхэтажном доме жильцы остались только в двух квартирах. Это те, которые так и не смогли расстаться с Арбатом. Они состарились вместе со своим домом, и когда очередной раз заходит речь о его продаже кооператорам или бизнесменам, власти ломают голову, куда их деть. Выселить их невозможно, хотя ни в одном плане Москвы этот дом уже не числится жилым.

По всей вероятности , он уже и не может считаться жилым. Обрушившийся потолок, текущая крыша, треснувшие стены… Но среди всего этого - хаос книг, фотографий, альбомов, драгоценных безделушек и бесценных воспоминаний. На столе - пишущая машинка. В холодильнике - бутылка молока и пара банок консервов. На кухне можно найти хлеб и чай. Так живут "дети Арбата". Так живёт журналистка Елена Онуфриевна Турган.

Среди всей этой разрухи она чувствует себя совершенно естественно, ибо попросту её не замечает.

- Я приехала в Ставрополь к двоюродному брату, и всё лето строчила статейки, подрабатывая на наш с дочкой отдых. Я даже помню свой первый материал в вашей "молодёжке" о Викторе Галько, молодом юноше, умирающем от рака, и медсестричке Аллочке, которая преданно и верно его спасала… В общем, всё мной написанное, печатали, а потом я получила приличный гонорар. Помню, меня это очень окрылило. Вернувшись в Москву, стала писать в столичные газеты. А дальше -пошло-поехало… Так что можно сказать мой путь в журналистику начался в Ставрополе.

Наши беседы часто затягиваются до полуночи. И всегда кто-то забежит на огонёк, и вот уже нас за столом так много - актёры, журналисты, поэты , - и дым сигарет, и вечные споры о политике, и невесть откуда взявшаяся гитара.

"Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя религия…"

* * *

Но однажды выпал нам тихий вечер вдвоём, и Елена Онуфриевна вдруг заговорила о своей маме. История этой семьи была так интересна, что я боялась шёлохнуться, чтобы случайно не вспугнуть залетевшего Ангела воспоминаний.

- Мама моя, Раиса Троянкер, была меня старше всего на семнадцать лет. Мы жили в Мурманске, где она была настоящей знаменитостью… Нет-нет, я вовсе не преувеличиваю - она много и успешно писала и всю её жизнь полностью поглощала работа. Все знали её как талантливую журналистку, и ещё её очень любили друзья, потому что для них это был человек большой и бескорыстной души. Но что касается своих домашних, то есть меня, своего единственного чада, то до меня как-то всё время не доходила очередь, не хватало времени да и просто физических сил, потому что к вечеру мама приходила из редакции совершенно вымотанная, Меня это страшно злило, я безумно ревновала её и к работе, и к друзьям, и ко всему на свете… Только когда я сама стала журналисткой, я до конца поняла, что эта профессия поглощает и даже порабощает тебя всю, целиком, до конца…

Но случался праздник и на моей улице. Я заболевала! Конечно, какой-нибудь насморк или небольшая простуда не в счёт. Но если у меня поднималась температура или инфекция типа "ветрянки" влетала в нашу вечно распахнутую дверь, мама становилась просто неистовой, безумной, в общем, именно такой, как с моей точки зрения и было положено быть маме. Она бросала всё и всех, и летела ко мне с необъятными сумками яблок, мандаринов, конфет и всяких сладостей, но главное - она становилась на какое-то время полностью моей. Я отвоёвывала её от всего внешнего мира, и мы наслаждались чтением книг, стихов, рассказами бесконечных историй на тему "а вот ещё был случай…", в общем, были как две подружки, наконец-то встретившиеся после долгой-долгой разлуки. В итоге я очень любила болеть… А ещё я любила лето. Из Мурманска мы ехали в Сочи на целых два-три месяца - таким длинным был отпуск только у тех, кто много лет проработал в Заполярье…

Потом опять Мурманск, и наша безбытность - комнатка в гостинице "Арктика", где жили во время войны журналисты, писатели, художники, - и моё вечное ожидание мамы с работы…Часто мы обедали в ресторане, потому что в номерах негде было готовить… Помню однажды во время такого обеда в ресторане "Арктика" к нашему столику подходит Папанин. У меня - сердце в пятки. А он поблагодарил маму за очерк о нём и дал мне плитку шоколада: "Это тебе с Северного полюса". Представляете, что это для ребёнка - живой Папанин? А в другой раз знаменитый командир подводной лодки Лунин прислала нам прямо домой огромный букет цветов. Достать их в Мурманске было ничуть не легче, чем торпедировать линкор "Тирпиц". Я готова была засушить и сохранить навеки каждый цветочек из того букета, а мама только весело смеялась и нисколько не становилась от этих знаков внимания важнее. Слава как-то мало трогала её. Ещё помню, как вышел сборник её стихов "Суровая лирика". Кстати, этот сборник наделал тогда много шума, потому что оказался совершенной неожиданностью даже для маминых друзей. Никто кроме меня не ведал настоящего таланта мамы, а я знала, что это как раз не очерки, не статьи, а именно поэзия. Знала, потому что стихи мамины были просто первоклассными! После выхода сборника в доме не умолкал телефон - звонили, поздравляли, восхищались… Впрочем, чтобы не быть голословной, найдите книгу Дунаевского "Дни и ночи Мурманска" - там целая глава о маме, о её стихах… Хотите ещё чаю? - и Елена Онуфриевна неторопливо движется с пустым чайником сначала к крану с водой, потом к плите, а потом начинается священнодейство заварки:

- Это липовый. Не какой-то там новомодный, заграничный, из пачки. Я его вон с той липы - (рукой в темноту окна) - сама собирала. А потом смешала с индийским. И чуточку мяты, совсем немного, так, для запаха… Кстати, можно ли вам мяту? И аллергии нет? По нашим временам большое чудо не иметь аллергии. Большое чудо!… Вот что значит жить на Кавказе! А знаете, какой чай пили наши предки? Я недавно в одной книге встретила старинный рецепт русского чая: на три части заварки полагалась одна часть мёда и одна часть водки. Всё это хорошенько перемешать и довести до кипения. Каково? От такого чайку наши деды быстро приходили в "доброе настроение", - и Елена Онуфриевна весело смеётся.

Наконец чай заварен, и мы перемещаемся длинным замысловатым коридором в комнату. За нами сонно ковыляют собаки. Запах чая и запах беседы сливаются в едином дыхании ночи.

- В сорок первом маму не пустили в отпуск, - Елена Онуфриевна уютно устраивается на продавленном диване. Перед нами появляется альбом с фотографиями, и мы обе припадаем к его чёрно-белой сути. - Вот, смотрите, - бережно разглаживает Елена Онуфриевна надломленный уголок фото, на котором девочка-подросток лучезарно и белозубо улыбается. - Это я до войны… А вот тут… да-да, вот это уже Старая Русса. Сюда мы приехали с Нюрой, нашей домработницей, и вдруг у нас прервалась связь с мамой. Представляете, я под Ленинградом, мама - в Мурманске! Стараясь хотя бы внешне не впадать в панику, пишу письмо в Ленинград своему отчиму Илье Ивановичу Садофьеву, тому самому Садофьему, о котором Валерий Брюсов говорил как о " поэте сильных восторженных чувств". Ответа нет. По радио услышала его поэму, мне посвящённую. Но в тот момент мне нужна была не поэма, а он сам! Только намного позже мы узнали, что его эвакуировали в Сибирь. А в те страшные дни думала, что осталась совсем одна. Ко всему ещё выяснилась, что моя Нюра ждёт немцев. Это был шок! "Ходи-ходи с красным галстучком, - шипела она мне в спину, - немцы тебя на нём и повесят…"

Фашисты приближались к Старой Руссе. Селяне рыли окопы. У меня на ладонях постоянно кровоточили раны. Спина не разгибалась. Я была в отчаянии! Не знала, что в это время мама моя уже искала меня, но эшелон, в котором она ехала, разбомбили, и она добиралась окольными путями, день и ночь добиралась ко мне. И вот однажды утром, едва держащаяся на ногах, она выросла в дверях моей крохотной комнатки. От счастья я не верила своим глазам! Объятия, слёзы, короткий отдых и снова в путь. Теперь - в обратном направлении...

- А это уже Мурманск, - показывает Елена Онуфриевна на снимок белокурой девчушки, причёсанной по моде сороковых; рядом - раненые солдаты; костыли, бинты, аскетичные, как лики святых, лица - такую "фотку" почти в каждом российском доме встретишь - Я в госпиталь пошла, помогала при перевязках и так, по мелочам - читала газеты, или стакан воды принести, письмо написать… Ну это, наверное, не интересно - все мы тогда так жили - и взрослые, и дети; кто как мог фронту помогал. Начальник госпиталя был маминым другом, и она считала, что за мной есть присмотр и была спокойна. А на самом деле всем было не до меня, я даже во время бомбёжек в убежище не уходила… С мамой почти не виделась . Она сутками в редакции "Полярной правды", я - в госпитале. У каждой своих дел по горло. Однажды заглянула к ней на работу, а у неё в кабинете Константин Симонов, представляете?! Читает ей свои новые стихи… Потом все вместе сфотографировались - " на память". Да где же этот снимок -то, Господи!… Ах, да вот же он, вот…- на фотографии действительно корифей нашей военной лирики, и в голове тут же, помимо воли, знаменитое: "Жди меня, и я вернусь, только очень жди…". Рядом - множественность редакционных лиц, из которых взгляд выхватывает только одно, женское, светлоликое - это и есть мама Елены Онуфриевны. Смотрю как в тоннель истории, а ручеёк времени всё течёт и течёт. За окнами ещё серо, но уже вышел на улицу и заскрёб ночной ледок дворник Петя, Петруша, "Арбатский Петух"...

- Константин Михайлович потом довольно часто заходил к нам в гости. Они с мамой даже вместе на фронт выезжали. Помню как однажды он прошёл к нам с забинтованной рукой, и я с ужасом уставилась на его бинты, а он засмеялся и сказал: "Да вот, царапнуло малость.." - "Страшно было?" - спрашиваю. " Нет, сейчас страшнее". - "Почему?" - опешила я . - " Но я ведь не знаю, о чём ты ещё спросишь.." - и он опять засмеялся...

Елена Онуфриевна долго молчит. Воспоминания о войне - тяжёлый груз, и он давит всю жизнь. Я осторожно пытаюсь сменить тему. Говорим о любви.

- Своего Принца я встретила в Кировске. Мурманск сгорел и нас перевезли в этот уютный городок. Арсений после ранения набирался сил в Доме отдыха лётчиков. Там мы и познакомились. С ним мне было так интересно! "Смотри сюда, - говорил он мне показывая точку на карте, - это вершина Юкспориок. Я на неё взбирался." Я пыталась повторить название, и мы вместе смеялись. А однажды он сказал: "Вон там, в серой дымке тумана, скрывается вершина Кукисвумчорр." Я сразу запуталась в этом диковинном сочетании звуков, а он вдруг обнял меня и поцеловал. Мне было четырнадцать. Это был мой первый поцелуй….

Арсений уехал на фронт и погиб в одном из полётов. В его планшете с документами нашли мою тетрадь со стихами…

Война забрала у меня и маму. От постоянных стрессов, недоедания, недосыпания и ещё Бог весть чего вдруг обнаружилась злокачественная опухоль. Уже в больничной палате ей вручили медаль "За оборону Советского Заполярья"… Мамы не стало, и я не хотела оставаться в городе, где её потеряла. Засобиралась в дорогу, в институт иностранных языков в Москву. Но это уже совсем другая история…

* * *

Звонок в дверь прерывает нашу беседу. Входит, нет, вернее влетает, разбрасывая во все стороны сумки и объятия, Саша, дочь Елены Онуфриевны. Она только что с самолёта - съёмки в Киеве, а вечером спектакль в "Современнике", - нормальная актёрская жизнь… Собаки пытаются отвоевать право первенства на лобызания в "носик, глазки, лапки - и всё ли цело? всё ли на месте? Вот, вот она, ваша любимая хозяйка! у-уууу, мордочки вы мои золотые…" Возня у двери длится добрых десять минут.

Собачий лай вперемешку с ликующими возгласами.

- Шура! Катя! Габби! - пытается навести порядок Елена Онуфриевна.

Снова на плиту водружается чайник. Душистый чай ( которая по счёту чашка?), терпкий привкус малины, и новая тема - теперь уже о Роз-Мари в кинофильме "Цветок душистых прерий" и спектакле "Двенадцатая ночь", где Александра Турган сыграла главные роли, и, конечно, разговоры о новых ролях, новых съёмках, и сетования на спады, неудачи, ощущение срыва…

И вдруг все разом вспоминают, что пора спать. Ну конечно же, что ещё делать в Москве, на Арбате, в шестом часу утра, как ни лечь поспать часок-другой? Но ещё до того как мозг погрузится в мякишь дрёмы, мы друг неожиданно друг для друга тихонько затягиваем на три голоса:

"Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя религия…"

Впрочем, может быть, мне это уже снится…

1992 год, Москва - Ставрополь

ОБ АВТОРЕ

К каталогу мемуаров
Вверх


Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив