ПРОЗА
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"

Сергей СКРИПАЛЬ

СОЛДАТ..

Выехали часа в четыре. Максима знобило то ли из-за холода,то ли из-за раны, выворачивающей душу. Чеботарёв что-то ворчал, ругался с санитарами, пока те укладывали раненых на сани. За ночь умерли ещё четверо, их уже унесли к окраине села, где глухо позвякивали ломы, скользя о мёрзлую землю. Сполохи костров, греющих яму будущей братской могилы, освещали фигуры солдат, роющих землю. Небо было ясное, с крупными сверкающими звёздами. Ни ветринки. Только мороз потрескивал.

Максим сидел на вторых санях. Править не надо было. Худой конь сам тянулся за впереди идущими розвальнями Чеботарёва. За линией отбитых вчера окопов голос Чеботарёва влез в мрачно–смутные мысли Максима:

- Максым, жив, чи як?

- Живой, живой! – откликнулся Максим.

- Може тоби цыгарку звэрнуть, га?

- Ничего, Иван. Мне комбат папирос дал. Хочешь?

- Та ни, нэ трэба. Я к махорке привык. Смоли сам благородни.

Помолчали.

- Слухай, Максым, ты пистоль-то сховав? Я учора, колы вбытых собирав, у твово крестника патронов трохи набрав. Може з пивторы десятка.

- Спасибо, Иван!

И опять тишина. Только полозья поскрипывают да иногда раненые стонут, а Колька Овчинников в забытьи воды просит и просит.

- Пи-и-и-ить, пи-и-и-ть, - доносится еле слышный шелест из растрескавшихся, в засохшей сукровице, с глубокими трещинами губ.

Но нельзя ему пить, никак нельзя. Иван сказал, да и Максим сам знает, чай, не первый день на войне, что вода для раненного в живот – смерть мучительная. И губы протереть тряпицей мокрой нельзя. Мороз такой, что не дай Бог.

- Терпи, Колька! Терпи, – шепчет Максим, а сам погружается в полусон-полубред.

Мучается Максим от раны своей, как он сам считает – пустяковой, только воевать мешает. Если бы сильней ранение, был бы шанс на побывку домой после госпиталя поехать. Не трусит Максим, не боится. Но, ох, как хочется пацанов своих увидеть. Как они? Что с ними? Где Василиса питание добывает? А так, может, что–нибудь из продуктов в госпитале бы сэкономил да в деревню свою привёз. Да и по Марине сильно тоскует. Забывать стал её лицо. Никак не привыкнуть к мысли, что нет её больше. Мёртвой–то не видел. Даже где похоронили, не написала Василиса. Хотя, что писать - на старом кладбище, за оврагом. Где же ещё? На могилку бы сходить. Может, хоть на чуть выйдет игла цыганская из сердца. Да за могилой дочери кто присмотрит?

Где–то далеко, за спиной Максима, тревожа коней, раздавался неясный гул. То ли самолёты шли высоко, то ли артиллерия начала свою работу.

- Да нет, рано, - выныривает из болезненной дрёмы Максим, прислушиваясь к гулу.

Сани пошли быстрее, переваливаясь по–утиному на ухабах заснеженной разбитой дороги. Очевидно, Иван, заслышав гул, поторопил своего коня вожжами.

Чеботарёв оглянулся встревоженно:

- Шо цэ таке, Максым? Шось эта музыка мэни нэ глянэться… Га?

- Кто его знает, Иван, давай–ка побыстрей к лесу править, там уж разберёмся.

Рассвет уже серел, проявлял как на фотографическом снимке поле с редкими одинокими прутьями кустов, замёрзшее болотце с метёлками серой осоки и поломанными ветром камышинами, белую дорогу и темнеющий лес, в который уходила эта самая дорога.

Раненые зашевелились, закашляли, за-кряхтели, стали проситься до ветру. Максим поторапливал измученную лошадь, приговаривая:

- Ребятки, потерпите чуток, самую малость! Сейчас в лес заедем, ребятки! Чуть- чуть осталось.

Торопиться в лес были причины. Гул всё нарастал, и уже можно было различить, что это артподготовка. Но не наши орудия старались с раннего утра. Не с той стороны стреляли, откуда ждал огневой поддержки комбат Проценко. Максим чувствовал, что все идет не так, как было задумано. Очевидно, немцы перешли в контрнаступление. И что будет дальше, что ждет их в неизвестном Громове, как теперь вернуться в свой батальон, никто не мог подсказать старшему сержанту и ефрейтору Чеботареву.

Раненые молчали, понимая, что надо терпеть, и терпели, стиснув зубы, белея в тусклом утреннем свете измученными лицами. Только совсем тяжелые, живущие в своем мире, невнятно вскрикивали, да Колька Овчинников, уже совсем беззвучно, продолжал просить воды.

Максим на всякий случай придвинул к ногам автомат, нащупал в вещмешке запасные диски и гранаты. Сани тем временем уже въехали на опушку. Лес встретил обрушивающимися снежными шапками, мягко ударившими в сани и разлетевшимися великим множеством снежинок.

Проехали еще немного по узкой непроторенной дороге. Максим остановился, увидев, что Чеботарёв натягивает вожжи, слез с саней и, проваливаясь по колено в рыхлые сугробы, выкарабкался на колею.

- Шо робыть будем, Максым, - заговорил Иван, как только Максим подошел к нему, - мабуть пидождэм, шо там будэ, - кивнул в сторону гула, - тай потом и поидэм?

- А раненые? - не столько Ивану, сколько себе задал вопрос Максим. - их же в госпиталь надо!

Решили подождать немного. Чеботарев развязал вещмешок с продуктами.

- Вот, Максым, трохи хлиба и сала е. Я порижу, а ты баклажку с молоком визьмы. Ось там вона, пид кожухом.

Максим вынул еще теплую флягу с молоком. Достал свою помятую алюминиевую кружку и пошел поить солдат, обез-движенных болью. Зубами отвинтил крышку с фляжки. Подходя по очереди к раненым, неловко, одной рукой приподнимал голову, подсовывая под нее что-нибудь из вещей, потом устанавливал в сено кружку, плескал по чуть на дно и, грея ладонью край, подносил ко рту солдата. Бойцы глотали молоко, с благодарностью глядя на Максима за ту малость, что он смог им дать. Только Семена Кучерова не смог напоить Максим. Ранен был Семен во вчерашнем бою в нижнюю челюсть. Голова замотана бинтами, как кокон. Большую часть пути Семен был без сознания, а когда выныривал из беспамятства, тоненько, как-то по-бабьи стонал на одной страшной ноте.

А Колька Овчинников умер. Когда Максим добрался до своих саней, лицо Кольки уже обнесло инеем; серебрились на морозе щеки с молодой редкой щетиной, брови заиндевели, глаза смотрели на склонившиеся деревья, с заснеженными, скорбно согнувшимися ветвями, а губы с глубокими трещинами, казалось, так и просили шепотом:

- Пи-и-и-ить...

Максим попытался закрыть Кольке глаза, но тело уже замерзло, и он прикрыл лицо бойца его же шинелью, подтянув ее с груди.

Подошёл Чеботарев, уже раздавший по маленькому кусочку «хлиба з салом»:

- Ничого, хлопци, ось зараз у Громов приидэм, хирурги вас порежуть, зошьють, мисяцок боки поотлежуитэ у госпитали, тай домой на побачення отправлють. Так шо тэрпить …

Теперь Максим с Иваном жевали по кусочку сала, хлеба не осталось, и размышляли, что же делать дальше, как быть.

- Долго здесь нам нельзя засиживаться, - говорил Максим, - холодно. Раненых поморозим. Костер, опять же, к примеру, развести - дым пойдет. Черт его знает, что там происходит.

- Надо ихать, Максым,- задумчиво произнес Чеботарев, ловко скручивая цыгарки на двоих, - як пличо?

- Болит, - отмахнулся правой рукой Максим, принимая уже подкуренную самокрутку. - Да, надо ехать! - уже решительно сказал он. - Людей потеряем. Вон, Овчинников помер. Хоронить в Громове будем …

Грохот разрывов то приближался, то затихал. Где-то в небе надсадно гудели немецкие самолеты.

- Вот, твою мать, разлетались, - с досадой думал Максим, усаживаясь в сани, оглядывая вновь притихших раненых, - Да, все не так пошло, как говорил комбат. Все не так!

- Готов? - крикнул Чеботарев, стегнул своего коня и, присвистнув, пустил сани вперед.

Полозья пристыли, и ощутимый рывок-толчок болью отозвался в ране Максима, кое-кто из раненых вскрикнул, заматерившись на возницу.

Теперь уже Максим чутко прислушивался к окружающему. Не было возможности погрузиться в болезненный, но в то же время приносящий хоть видимость облегчения сон. По напряженной спине Чеботарева Максим видел, что и тот прислушивается.

Судя по времени, город Громов был уже где - то недалеко. Максим надеялся, что там все выяснится, и, возможно, если не сегодня, то уж завтра наверняка они с Чеботаревым вернутся в свой батальон. Но эта уверенность уходила, потому что по мере удаления от места боя, который был вчера, гул взрывов не утихал, а, наоборот, все усиливался и усиливался. Теперь можно было иногда расслышать даже отдельные пулеметные очереди. Где-то в лесу рухнула шальная бомба, взметнув высоко в небо капли воды, пелену снега и ошметки деревьев.

Раненые поднимали головы, спрашивали у Максима, что там происходит, как будто Максим мог видеть или предвидеть события, разворачивающиеся без его участия. Максим молчал и, стиснув зубы, подгонял коня, стараясь не отставать от саней Чеботарева, все увеличивающих и увеличивающих ход. Теперь уже кони неслись, поднимая пелену снега.

Вскоре лес стал редеть, и иногда сани проносились по небольшим полянам, с редкими деревцами и кустарниками. Откуда-то из-под саней вылетали птицы с громким испуганным хлопаньем крыльев.

Дорога вывела на опушку. Разом прекратился бег деревьев. Вокруг был только снег и кое-где потонувшие в глубоких су-гробах забытые небольшие стожки сена. Впереди Максим увидел избы. Это и был город Громов.

Город горел...

ОБ АВТОРЕ

К каталогу прозы
Вверх


Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив