Ледоруб и телефон

Повесть

2. Наверху

Сознание вернулось на то же место, в которм оборвалось. "Трещина, или Алиса", - уже не мелькнуло,а качаясь, проплыло в мозгу. Он открыл глаза - ничего не было видно. Мысли набирали скорость: "Все правильно - запрессован в трещине снегом, морда в снежной маске, ноги заклинены если не поломаны. Ничего не вижу пошевелиться не могу". Он попробовал пошевелиться. Руки легко взмыли в возду, ноги свободно поджались. "Неужели Алиса! При чем тут Алиса? Какая Алиса? Которая из них? Я же в горах. Даже слишком буквально. Не "на", а "в". Незатейливая игра предлогами безжалостно расставила все на свои места. Он попытался протереть глаза, но нашарил вместо лица совершенно гладкую поверзность, скинул спасшую голову от удара, сползшую на глаза каску и увиде рваный просвет насыщенного голубого неба. Он сел. Боль от ударов шла изо всех частей тела сразу. Кости вроде были целы. Мутило. Из носа текла кровь. Он вспомнил о Прянике и резко обернулся. Пряник неподвижно лежал, разбросав в стороны руки и ноги. По-настоящему страшно стало только теперь. Он подполз к Прянику, стал его тормошить. Пряник застонал. От облегченья, что рядом не труп, Денис вскочил на ноги. Голова закружилась, но удалось удержаться, и головокружение постепенно прошло. "Отделался сотрясением,- подумал он.- И не особо тяжелым, упал на Пряника. Он и самортизировал удар. Но что с ним самим?"

- Ноги! Мать их за ногу! - простонал Пряник, словно слыша его мысли.- Сломаны к чертовой матери.

Пряник часто и мелко дышал. Даже в сумраке трещины была видна синеватая бледность покрытого бусинками пота лица.

- Сильно болят?

- Сильно.

Он нагнулся над раскинутыми ногами Пряника. Осторожно приподнял штанины. Почти одинаковые закрытые переломы нижней части обеих голеней.

Пока он изучал переломы, Пряник не проявлял к собственным ногам особого интереса. Ему хватило одного взгляда на трещину, чтобы сделать совершенно определенные выводы. Пряник прикрыл глаза, стараясь собраться, преодолеть боль, сделать ее привычной и решить, как вести себя дальше.

Пряник чувствовал, что Денис выпрямился и осматривает трещину. Затянувшаяся пауза. Искусственно оживленный голос:

- Ради чего я столько лет терпел ваши насмешки, но не доверял спирт рюкзаку? Чтобы облегчить сейчас твои страдания.

Денис жестом фокусника извлек пластмассовую фляжку. Аккуратно заливая спиртом брошенный на дно крышки снег, он раздосадованно подумал, что дурацки-мажорным тоном Пряника не обмануть и не ободрить. Он трижды смешивал в крышке снег со спиртом и подавал Прянику, пока тот не опустошил флягу наполовину. Вторую половину он решил оставить на последние часы.

- А сам что не выпьешь? - голос у Пряника стал погромче, сам он уже не казался таким бледным.

- Алкоголь сокращает жизнь. Пряник хмыкнул.

- Хорошо сидим. Очень уютный рантклюфт. Никогда раньше не встречал таких уютных трещин. Ты не заметил, что она очень напоминает по форме твою фляжку?

Сказано это было вроде и без всякой задней мысли, но каждый понял, что приговор оглашен. Расщелина действительно имела форму почти десятиметровой сплющенной бутылки и этим отличалась от обычных клиновидных трещин. Над ними нависла черная отполированная стенка нунатака. Первые метров семь имели отрицательный наклон, переходивший в карниз. Пытаться пройти: эту стенку свободным лазаньем, без спецснаряжения было бесполезно. В полутора метрах от нее вертикально поднималась гладкая ледовая стенка. Она тоже требовала кошек, ледоруба, крючьев. Оставались еще стыки льда с камнем, но именно они и делали трещину похожей на гигантскую бутыль, прочерчивая дугообразный свод над скальной нишей, почти до самого "горлышка". Наклон краев был достаточно велик и не давал повода для надежды, что удастся выбраться внутренним лазаньем.

Единственным достоинством трещины было ее удобное плоское дно - то ли она доходила до ложа ледника, то ли из нунатака выступала терраса. Их не заклинило, как это обычно бывает. Не возникло проблемы, куда поставить ногу. Можно было сидеть, лежать, а Денису и прогуливаться по дну трещины.

Прянику надо было что-то отвечать. Чтобы выиграть время, Денис молча прислонился спиной к скале, уперся ногами в лед, пытаясь применить каминную технику. Сорвавшись уже на первых, не самых сложных метрах, он повторил попытку в другом, третьем, десятом месте. И всякий раз вылетал из расширяющейся книзу трещины. Порой, не успевая собраться, плюхался задом о ее плоское дно. Оба молчали, и сцена могла показаться буффонадой из плохого немого кино. Он попробовал наоборот - спиной в лед, ногами в камень. С первой попытки удалось подняться чуть выше, чем раньше. Теперь он летел с задранными вверх ногами и шлепнулся сильнее обычного. Он встал, сконфуженно посмотрел в сторону Пряника и наткнулся на лихорадочно блестевшие глаза, теплившиеся надеждой:

- Молодец! Уже лучше!

Теперь он знал, что будет лазать и шлепаться, лазать и шлепаться, пока Пряник не скажет прекратить. Лишить обреченного последней надежды - что отнять костыль у калеки.

От постоянных падений его снова начало мутить. Он падал, выбирал другое место и снова лез, как запрограммированный, стараясь ни очем не думать. Ни о чем не думать не получалось. Перед глазами отчетливо, до ворсинок на лапках, маячил большой черный таракан, пытавшийся выбраться из запыленной бутылки в кладовке. "А чего он такой здоровый? - думал Денис. - А… Я, наверное, сильно приблизил глаза к бутылке". Ему начал мерещиться наблюдаюий за ним сквозь тодщу льда гигантский блеклый глаз, когда Пряник, наконец, сказал:

- Брось, старик, не мельтешись. А то тебе не на чем будет сидеть в этой дыре. Подобьем лучше наши тощие шансы. Самим нам отсюда не выбраться. Согласен?

- Похоже на то.

- Во всем ущелье, после того как закрыля альплагерь и пастбища покрылись снегом, не осталось ни одного человека.

- Ни одного, не сидящего в трещине.

- Спасатели это ущелье не патрулируют. Кстати, ты в этом уверен?

- Абсолютно. Я это специально выяснил, прежде чем сунуться сюда без маршрутного листа.

- Значит, на следующий год инстируктора получат свеженький материал для отбивания у новичков охоты отступать от "Положения". Надеяться нам не на что.

- Я лично надеюсь, что нас найдут в далеком будущем и отморозят. "Клопа" читал?

- Тебе в самом деле плевать или тыстилизуешься?

- Еще не разобрался. Может, пока не дошло. Глядишь, через полчаса буду орать, что еще слишком молод, чтобы умирать, проклинать судьбу и горы и биться головой о стенку, а затылком об лед.

Меля языком, он все вылизывал глазами трещину, пытаясь ухватиться за какой-нибудь, хоть призрачный, шанс на спасение. Свободное лазанье и помощь извне исключались. Оставались несколько предметов, из которых надо было смастерить какое-нибудь устройство для подъема из трещины. Была веревка. На ней можно завязать петлю и попытаться накинуть ее на какой-нибудь выступ. Только ни на скальной, ни на ледовой стенках подходящего выступа не было. "Чем бы обработать ледовую стенку?" - подумал он. Как назло, подходящего не было ничего. Ни одного металлического предмета - фляга и та пластмассовая. Оставалось только жалеть, что вместо старых добрых отриконенных ботинок на них импортные вибрамы, что поспешили снять обвязки, на которых были хоть пряжки с шипами, что не завалялось в карманах ни ножа, ни крюка, ни карабина. Он снова и снова перебирал в уме все, что было у них. Опять проверил карманы-свои и Пряника. Увы, список был слишком короткий. В этой аномальной трещине даже не валялось ни одного камня-древнейшего орудия человека. И скала - монолит, ничего не отломишь.

- Слишком все нелепо,-произнес Пряник. - Конечно, грубая ошибка, но не непростительная же. Хватило бы и одних ног. Всего только шаг не туда-и высшая мера. Несправедливо.

Часть света попадала в трещину, пройдя сквозь лед. Голубоватый сумрак исподволь снимал напряжение, настраивал на философский лад.

- Просто ты не готов к встрече с ней,- медленно произнес Денис.

- А ты что, готов?

- Сам удивляюсь.

- Когда успел подготовиться? Может, ты просто жизнь не любишь?

- Нет, люблю. Впрочем, теперь у меня будет время разобраться, любовь это или просто увлечение...

- Погоди,-оборвал Пряник,-Я только что подумал, ты говорил хоть кому-нибудь, куда мы идем?

- Что-то не припомню такого. А ты?

- Кому мне говорить... А что ты сказал Алисе?

- Сказал, что иду в горы. Она спросила:

"С кем?" Сказал, что с тобой. Она подозрительно посмотрела и спросила, как называется вершина. Ответил, что пик Дон Кихота. Она пришла в восторг и прощебетала, что я обязательно должен взойти на такую вершину. Весь разговор.

- Ты ее знакомил с кем-нибудь из альпинистов?

- Только с Отшельником и Анаэробом.

- Но ведь оба были с нами на Караташе! Она же умница! Когда ты не появишься, Алиса найдет их, а они вспомнят, что такое Дон Кихот, и придут сюда с "Акьей" (сани-волокуши для транспортировки пострадавшего при спасработах. - Прим. авт.), спиртом и сгущенкой. Это же шанс!

- Это не шанс.

- Почему?

- Потому что Анаэроб еще летом завербовался на Север, а Отшельник послезавтра улетит в Африку.

- Но она догадается обратиться в клуб, федерацию, спасотряд, и найдется же кто-нибудь, кто вспомнит про пик Дон Кихота.

- Кто же это? На Караташе, кроме нас четверых, все были из других городов. Давай готовиться к ночевке, пока светло.

Он размотал веревку и, выбрав место посуше, аккуратно разложил ее частым серпантином, Получилось подобие циновки. Он осторожно перенес на нее Пряника. Застегнул молнию и кнопки на его пуховке, завязал все шнурки. "Вот так, - сказал он себе. - Никаких соплей. Буду делать вид, что мне наплевать, и Прянику придется ко мне подстраиваться. И никаких сантиментов не будет. Пряник не станет их разводить без взаимного настроя. Пусть привыкнет к ситуации. А там и поговорим по-человечески".

Он подумал, что перебитые ноги Пряника из-за нарушения кровообращения будут мерзнуть сильнее всего, и попытался укрыть их своей пуховкой. Пряник обматерил его и сказал, что не нуждается в уходе и не желает остаться без оного после того, как Денис скоропостижно загнется от воспаления легких. Денис удовлетворительно подумал, что Пряник попал в его колею.

Спирт сделал свое дело. Верх трещины еще светлел размытым пятном, когда Пряник впал в забытье. Дыханье его оставалось неровным, но это было уже дыханье спящего. Денис почувствовал это, и сразу же какие-то внутренние гайки ослабили свой зажим. Даже дышалось легче, будто сорвали раскрашенный под шутовскую маску противогаз. Он выбрал место ближе к скале, где посуше. Еще раз подумал, что трещина как бы специально спроектирована на максимальный комфорт: дно имело небольшой уклон к леднику, поэтому талая вода его сильно не пропитывала и в трещине было не так уж сыро. "Максимальный комфорт и минимальные шансы на спасёние, - констатировал он.- Искусный проект. Комфорт в обмен на спасение. Не слишком выгодная сделка. Хотя, когда дело касается спасения души, на такую сделку идут с меньшей неохотой".

Он сел, как на детский горшок, на перевернутую каску, подоткнул под себя пуховку. Было тепло и сухо. "Сколько же мне осталось? - спросил он себя. - Голодная смерть дело затяжное - на недели. Еще могу замерзнуть, это быстрее. И приятнее. Уснул - и навсегда. Спешить, правда, некуда. Здесь пока не так уж плохо. Вот только Пряник. С ним надо побыть до конца. Он травмирован - должен быть первым. Вот тогда станет совсем хреново. Труп, правда, не должен разлагаться, но трещину уже подзагадим. Слабость от голода. Пухнуть, что ли, начинают. Можно будет раздеться, лечь, как на перину, на пуховку. И "земля мне будет пухом", а также лед и камень.

Почему все-таки я так спокойно принимаю смерть? Это странно. Даже ненормально. Где-то я читал или слышал, что приговоренные к смертной казни никак не могут смириться и до последней минуты надеются на чудо. Не помню, где. Фиг с ним. Почему так? Наверное, смерть от горы легче принять, чем от людей. Не возникает вопроса о справедливости. Конечно, тяжело, когда тебя убивают сами люди. Может, в камере смертников особенно остро чувствуется принадлежность к человечеству, которое тебя осознанно отторгает... А может, и нет. Может быть, все дело в неистребимой надежде на милосердие себе подобных. Нет, с горой все проще.

...Можно посмотреть на это дело и с другой стороны, Серьезным альпинистом я, правда, так и не стал, но у костров прокоптился основательно и духом пропитался. Альпинизм - занятие взрослых мужчин, каждый знает, на что идет, и должен быть готов ко всему. Отсюда и отношение к смерти особое. Как там пишут в "Побежденных вершинах": "Мы уже подходили к предвершинному гребню, когда с юго-западного кулуара сошла лавина и унесла Васю. Вася был отличный альпинист и надежный товарищ.

Его гибель поставила перед нами ряд тактических задач. Теперь мы должны были образовать связку в три человека, что замедляло движение, а день уже подходил к концу. Но мы все-таки взошли на вершину! Усталые, но счастливые стояли на ней. Наконец-то сбылась наша мечта. Лишь гибель товарища омрачала нашу радость. Хоть Вася и не дошел до вершины, но все равно во вложенную в тур записку мы внесли и его фамилию".

Юродствую... Никто из серьезных альпинистов не согласится с этим. "Нельзя быть большим католиком, чем Папа Римский". И чего это я вечно всюду приплетаю альпинизм.

Ладно, посмотрим на дело с третьей стороны. Например, с такой. Что я реально теряю из-за своей преждевременной кончины? Полжизни? Нет. Физическое время здесь мало что характеризует. День ребенка не равен дню старика. Как долго тянулись дни в детстве. Сколько они всего вмещали. Каким изнурительным казалось десятиминутное ожидание. А теперь как они мелькают и как мало попадает в эти дни. Отсидишь, отключившись, час в приемной, кажется - только вошел. А время все набирает скорость. К старости дни замелькают, как вагоны экспресса. Так что в пересчете на субъективное время, на ощущение, я успел охватить процентов девяносто отпущенного. Не стоит мелочиться.

Итак, сделаем утешительный вывод, что количественно я теряю не так уж много. А качественно? Надо полагать, и того меньше. Что там маячит впереди? Старость, возможно одинокая, болезни, немощь, маразм. Но это еще далеко. А что меня ждет на ближайшее десятилетие, пока я буду крепок и энергичен? Масса восхитительных вещей. Новые горы, новые встречи с интересными людьми и новые встречи с настоящими людьми, новые женщины и новые красивые женщины, и будут новые научные успехи и какой-то дальнейший рост.

Все это хорошо. И ради этого стоило жить. Но все это уже было. Да, это не надоедает! Да, каждый раз по-новому. Но я могу закрыть глаза и представить все то, что уже не проживу. Потому что знаю, как будет. Меняются лишь детали. Жить стоит. И жить азартно, взахлеб, невзирая ни на что и преодолевая все. Может, это и есть "мужество жизни". Но не подобает сокрушаться из-за того, что досталось меньше дублей. Назовем это "мужеством смерти". Я прожил хорошую жизнь. Такую, как сам захотел. Что же еще остается? Что остается такого, что я недополучил от жизни? Власть? Слава? Восемь часов в сутки под моей властью находилось двадцать сотрудников лаборатории. Если бы их было сто, тысяча, миллион или власть над ними была бы менее ограниченной, было бы мне от этого лучше? Нет, упоение властью не для меня. Ситуация, когда один человек приказывает другому, всегда казалась мне равно принижающей обоих. Про славу я тоже кое-что знаю. Был в свое время весьма популярен. Поначалу это действительно приятно. Это была маленькая слава в маленьком кругу, но даже ее я не вынес.

Неужели ничего не остается? Непрочитанные книги… В этом что-то есть. А впрочем, сколько всего написано по-настоящему хороших книг? Очень мало. И большую часть их я уже прочитал. Успел снять сливки. Хорошие вина продегустированы, блюда отведаны. Что ж, пора и честь знать".

ВЕРНУТЬСЯ     ДАЛЕЕ...

К каталогу прозы 
Вверх