КЛИНИКА

ДЕТЕКТИВ

II

Роберт прилетел сразу после обеда. В Америке это время используют для деловых встреч "за чашечкой кофе", но здесь, в Клинике Дэвида, свои порядки. Роберт не стал ждать рейсового самолета, воспользовавшись своим, личным, хотя и страшно не любил этого, патологически не любил, и имел всю эту чертову технику только для экстренных случаев, ну и, если уж копнуть глубже, все-таки он был чуть-чуть сноб. Когда свой вертолет появился у его компаньона Альберта, он еще держался; но пережить маленький изящный двухместный самолетик собственного заместителя по рекламе он не смог. Роберт приучил себя к мысли, что на безопасности и комфорте экономить нельзя, хотя именно этот принцип давался ему с особым трудом. Свой бизнес он начинал с нуля, до всего доходил сам и хорошо знал цену доллару.

Телеграмма Доктора пришла во время утреннего короткого совещания, на котором решались текущие проблемы и намечался рабочий план на день. Обычно на этой ежедневной встрече присутствовали Альберт и все пять его заместителей, так что без Роберта вполне могли и обойтись; но именно сегодня у Альберта возникли проблемы с поставщиками из Японии, и он передал по факсу, что срочно летит в Токио, так что Роберту не на кого было рассчитывать, и он потерял целых сорок минут, разбираясь в запутанной и пока еще не совсем ясной сделке с одной из малоазиатских стран. В конце концов он отпустил взмокшего от напряжения Майкла Споринджа, директора по международным связям, снабдив его четкими и жесткими инструкциями.

Выходя из кабинета, он поймал на себе обожающий взгляд секретарши. "Наверное, так кролики смотрят на удавов", - подумал Роберт, усмехнувшись. Он хорошо знал, какие слухи ходят о нем в его собственной корпорации. Его считают сухарем, деспотом, чем-то вроде монстра или деловой машины; так или иначе, а все тридцать семь сотрудников, работающих в офисе его фирмы, предпочитают иметь дело с его компаньоном, мягким элегантным Альбертом Филмером. Что ж, это нисколько не задевает Роберта, потому что он, Роберт, прекрасно усвоил одну истину - дело есть дело, и только благодаря этому закону, беспощадному волчьему закону Америки, ему удалось выжить в самые трудные времена; и не только выжить, но и встать на ноги, и в конце концов из никому не известного парня из штата Айовы сделаться президентом крупнейшей американской корпорации по налаживанию сотовой, пейджинговой и других современных видов связи; фирмы, вышедшей на мировой уровень и имеющей более ста дочерних предприятий в самых разных уголках света.

Доктор Дэвид ждал его.

- Я сказал миссис Веронике, что вы будете к ужину, - лицо Доктора выражало одновременно и дружелюбие, и беспокойство. Так оно и должно быть, ведь он оторвал от дел очень занятого человека. - Но у меня не было другого выхода, мистер Тэнсли. То, что произошло сегодня утром... Вернее то, что мы нашли сегодня утром в комнате вашей жены, вызвало крайнее замешательство и у меня, и у сестры Терезы.

Что ж они, черт возьми, нашли в комнате бедной Вероники?

- Не тяните, Доктор Дэвид, прошу вас. Из вашей телеграммы я ничего не мог понять толком; уж лучше было связаться по телефону.

- Наша телефонная связь ждет лучших времен, мистер Тэнсли; лучших времен, - повторил Доктор Дэвид и мягко, по-кошачьи улыбнулся, - а у вашей фирмы все как-то не хватает на нас времени.

Тонкий намек. Впрочем, это действительно не так уж сложно. В конце концов можно пойти на сделку со здешними властями, хотя именно они до сих пор упираются и не хотят завозить новое оборудование на свой фешенебельный островок. Похоже, их конек - отсутствие цивилизации. Сейчас многие туристы клюют именно на это. "Вы окунетесь в прелесть по-настоящему дикой природы!" Но как бы там ни было, а для Клиники, в которой второй год находится его жена, нужно это сделать.

- Я понял, Доктор. На следующей неделе этот вопрос будет улажен.

- Премного благодарен, мистер Тэнсли; премного благодарен.

Снова улыбка.

- И все-таки вернемся к нашей первоначальной теме, Доктор Дэвид. Вы же знаете, как я обеспокоен состоянием Вероники. Но все последнее время, весь последний месяц я получал от вас только положительные сводки; и вдруг эта телеграмма...

- Да-да, мистер Тэнсли, все шло хорошо, все шло просто отлично, и мы с сестрой Терезой начали надеяться, что наконец подыскали верные дозы лекарственных препаратов; но то, что мы обнаружили сегодня утром...

* * *

Через полчаса Роберт вышел из кабинета Доктора и направился в основной корпус Клиники, где располагались комнаты пациентов. Он быстро преодолел это расстояние и, не задерживаясь ни секунды в холле, а лишь кивнув на ходу старому Джонсону, тем самым отвечая утвердительно на его немой вопрос, готовить ли для него, мистера Тэнсли, домик для гостей, взлетел по утопающей в мягких синтетических коврах лестнице на второй этаж.

Вероника спала на узком диване, стоящем в гостиной ее номера; она спала, сиротливо скрючившись, подобрав под себя ноги и даже не укрывшись пледом, отчего были видны сквозь полы распахнувшегося банного халата ее острые коленки. "Робби, у меня коленки, как спицы; это должно отпугивать мужчин?" - "Что ты, любовь моя, в этом так много прелести; во Франции вообще это одно из условий, делающих женщину неотразимой". - "Но мы не во Франции, Робби... А вот русский мужик предпочитает мягкость во всем - бедра, коленки, живот". - "Интересно, откуда у моей жены такие глубокие познания мужской психологии?" - "А ты, оказывается, ревнивый..." - "Еще бы! Когда на тебя засматриваются посторонние мужчины, я испытываю муки Отелло!" - "Но я не Дездемона, дорогой; я буду бороться за свою жизнь!" - "Серьезно? Нет, ты серьезно собираешься меня победить? Да ты посмотри на эти мускулы, на эту почти атлетическую грудь, - посмотри, посмотри..." - "Ну и что?! Я стану кусаться, стану царапаться как кошка; я буду вонзать в эту древнегреческую груду мускулов все свои коготки..." - "А ты попробуй! Попробуй! Тоже мне, Клеопатра!" - "Отелло! Мавр! Грек-убийца!" - "Клеопатра; кошечка; котенок; ну иди сюда, иди...! И эти золотистые, спутавшиеся пряди волос на розовой простыне; тончайшей голландской простыне их супружеского ложа... О, как она умела спать! - то долго и томно потягиваясь и вздыхая, проваливаясь в самые глубины сна; то замирая, почти бездыханно, как уставший наигравшийся вдосталь ребенок; и Роберт вдруг пугался - да жива ли она? - и прислушивался, присматривался к едва различимому вздрагиванию ресниц, боясь нечаянным движением спугнуть эту блаженную минуту покоя и счастья...

Роберт опустился рядом, прямо на ковер. Он потрогал ворсу этого добротного ковра - в Клинике Дэвида все было добротным - и подумал, что хотел бы вот так остаться здесь, рядом, вместо собачки Ми-Ми, и даже с этой печальной участью Ми-Ми...

- Роберт? Что ты здесь делаешь? А я ждала тебя к ужину. Доктор Дэвид сказал, что ты будешь к ужину.

- Я освободился раньше.

Она даже не удивилась. Удивились ее губы, ее голос, произнесший эту фразу, и руки, стыдливо запахнувшие полы распавшегося халата, но только не она сама. Она слишком устала за это утро, и этот день, и эту нелепую жизнь, наконец; слишком устала, чтобы чему-либо удивляться, а тем более тому, что Роберт здесь, уже здесь - а где ж ему, собственно, и быть, как не здесь - и сидит в странной позе, на полу, в ее гостиной, вернее, в гостиной ее номера в Клинике Доктора Дэвида, и смотрит прямо ей в лицо, в глаза, ожидая каких-то слов, каких-то реплик, каких-то объяснений...

- Я ждала тебя к ужину, - в третий раз повторила она это ничего не значащее слово "ужин", потому что уже давно не знала, не помнила ни запахов, ни вкуса еды, и только ее тело, требующее день ото дня насыщения, ее плоть, все еще продолжающая существовать в безликом, беззвучном мире, заставляли участвовать в этих ритуальных процессах всего человечества: завтрак, обед, ужин...

- Что ж, к ужину так к ужину. Я успею привести себя в порядок и переодеться.

Роберт уже был в дверях.

- Ах да, совсем забыл. Я привез тебе новые видеофильмы.

- Хорошо, милый.

Она заставила себя улыбнуться.

* * *

Уже потом, позже, много позже - не временем, потому что она не могла сказать точно, сколько прошло времени с того мгновения, как дверь за Робертом закрылась: минута, полчаса, час - "позже" означало скорее состояние, отделяющее ее от сна и приближающее, только приближающее к действительности; так вот, много позже с того мгновения, как дверь за Робертом закрылась, она наконец встала и направилась в ванную, где, как всегда, ее ждали позолоченное изящество кранов, теплые струи воды и лицо сомнамбулы в зеркале. Она приняла душ и вышла на большой балкон с видом на море. Легкий ветерок напомнил ей, что пора собираться к ужину. К ужину в ресторане. Хотя проще бы было заказать его прямо сюда, в ее комнату (опять эта раздражающая игра слов и понятий; Доктор Дэвид настаивал на слове "комната": - "Отнесите вещи в комнату мистера Эволи"; "Пригласите ко мне миссис Тэнсли из седьмой комнаты..." - хотя по сути это был номер, отдельный номер, наподобие тех фешенебельных номеров в отелях высшего класса, к которым привыкли его пациенты, и такая, с позволения сказать, "комната" состояла из просторной спальни, роскошной гостиной, ванной и душа с туалетом. Но, по замыслу Доктора, в Клинике должен был присутствовать дух Общего Дома...). "Они не знают, что значит слово "комната" в России", - думала Вероника, вспоминая свою комнату в общежитии, где едва вмещались диван, стеллаж для книг, стол и шкаф для белья.

Вероника высушила феном волосы, переоделась и спустилась в просторный холл на первом этаже.

* * *

Весть о том, что Доктор Дэвид разрешил после ужина вечеринку на пляже, немедленно облетела всю Клинику. И не потому, что обитатели этого лечебного заведения были лишены развлечений, скорее наоборот, - по теории Доктора, легкие, средние и даже тяжелые неврозы излечиваются не столько медикаментозными средствами, сколько свежим воздухом и положительными эмоциями. Именно на эти две последние величины и делал основную ставку Доктор Дэвид, начиняя свою Клинику всевозможными американскими спортивными тренажерами, французской системой тепловых водных массажей и японской аудиовидеотехникой. Доктор Мор также ничего не имел против приятного общения и даже легких романов, неизбежно возникающих между его пациентами на фоне экзотической природы с полудикими пляжами и пустынными пальмовыми рощами.

Единственное, против чего яро и неукоснительно выступал Доктор Дэвид, - это стресс, а к нему причислялись любые массовые мероприятия с неизбежными для них шумом, суетой и нарушением режима. Именно поэтому в свое время его выбор места для Клиники пал на Сейшельские острова, не знающие массового туризма и еще совсем недавно известные в Европе только своими кокосовыми плантациями. Само собой разумеется, что такая вечеринка была для Клиники явлением нечастым и разрешалась только разве что под Рождество, Новый год или в День Благодарения.

Каким образом юному Генриху удалось уговорить Доктора на настоящий карнавал, да еще и с фейерверком, для всех оставалось загадкой; но дрожь волнения уже пробежала по всем комнатам. Женщины "чистили перышки". После завтрака всем сразу и срочно понадобились парикмахер и маникюрша; особо нетерпеливые даже спустились в Салон причесок, расположенный в общем холле рядом с рестораном и баром; образовалось что-то типа очереди, что само по себе было событием чрезвычайным. Обычно две молоденькие маникюрши сидели почти целый день без дела, скучая и перемывая косточки обитателям Клиники, не говоря уж о парикмахерах, к услугам которых обращались очень редко: то ли из-за моды, отдающей предпочтение коротким стрижкам, то ли из-за обилия водных процедур, делающих парикмахерские труды простым абсурдом.

Сегодня же все изменилось. Все вдруг захотели как-то усовершенствовать свою внешность, и на всех трех этажах основного корпуса с самого утра стоял запах краски для волос, различных травяных настоев, гелей, фиксаторов и всей этой комплексной чуши, делающей из натуральной женщины пародию на манекен.

Мужчины вели себя более сдержанно, хотя идея карнавала захватила и их. Мистер Олби, например, решил явиться в костюме Дон-Кихота и теперь искал что-то похожее на меч. Ему уже удалось заполучить у шеф-повара крышку от самой большой варочной кастрюли, которая должна была олицетворять щит. Мистер Эволи, сорокадвухлетний владелец одной из самых уважаемых в Лондоне адвокатских фирм, давний приятель Дэвида Мора, приезжающий на Острова не столько для лечения, сколько для того чтобы расслабиться и отдохнуть от дел, готовил костюм Наполеона. Его приятель и неизменный партнер по теннису мистер Джонсон собирался выступить в роли Сирано де Бержерака и что-то там вытворял, вернее, творил, со своим носом. Такие классические образы совсем не вдохновляли молодежь; она была настроена более агрессивно, разукрашивая себя в стиле индейских вождей перьями, бусами и прочей атрибутикой племен апачей и сиу-сиу. Только Генрих, раздобывший где-то настоящий цилиндр и монокль, выбрал некий собирательный образ байроновских героев.

* * *

К обеду в ресторан спустились все, не считая мисс Кэррингтон, находящейся в климактерической депрессии и почти не выходящей из своего номера, и миссис Тэнсли, которой, по слухам, стало хуже, и Доктору Дэвиду даже пришлось вызвать ее супруга, подтянутого делового американца лет тридцати пяти с открытой улыбкой и несколько грубоватым (в стиле американцев) рукопожатием.

В ресторане можно было заказать любое из предложенных шеф-поваром блюд, тогда как в номер приносили только порционное, но весь фокус заключался в том, что, заказав даже фирменное блюдо, вы немедленно вспоминали всемирно известную истину: "Хочешь испортить продукты - пригласи повара-англичанина". Отсутствие острых соусов и приправ заставляло обитателей Клиники искать (конечно же, втайне от Доктора - очень и очень обидчивого Доктора) пищу на стороне, и они чаще все-таки заказывали обед и ужин в свои номера, чтобы там, опять-таки тайно, но обильно полить эту английскую стряпню для травоядных жгучим соусом из перца и кориандра, добытым в местных ресторанчиках. Сегодня же обед был не столько источником утоления голода, сколько поводом поговорить о предстоящей вечеринке.

- Вы как ребенок, мистер Олби! Ну кто поверит, что у вас есть настоящий меч, если щит - крышка от кастрюли?

- Дело не в этом, мисс Ядвига, а во внутреннем состоянии. Я себя так ощущаю.

- Представляю, как мы все будем выглядеть в глазах туристов и аборигенов...

- Не волнуйтесь, мистер Джонсон, все в курсе, что на острове есть Клиника неврозов. В данном случае мы только подтвердим свою репутацию.

- Вот вы шутите, мисс Дора, а между тем решение Доктора насчет вечера еще не окончательное...

- Что вы говорите?! А мне сама сестра Тереза сказала...

- Ну и что же она вам, интересно, сказала?

- Она сказала: "Вам, мисс Дора, очень подошел бы наряд медузы".

- И это все?

- Это доказывает, что вечеринка - дело решенное.

- Мистер Эволи! Мистер Эволи! Мне сказали, что у вас есть маска Мистера Икса.

- Ну право же, какой из вас Мистер Икс, Генрих! Вы же скачете как кузнечик, а тут нужно...

- Я сам знаю, что мне нужно, мистер Эволи. Если у вас есть маска, то к носу вашего Сирано она все равно не нужна.

- Ну, хорошо. Зайдите ко мне после обеда, Генрих.

- А вы кем будете, мисс Ядвига?

- Вы меня удивляете, мистер Олби. Я буду как всегда самой собой.

- О, это ваша лучшая роль, дорогая!

* * *

Атмосфера продолжала накаляться, и к вечеру был полон не только ресторан, но и бар, так как, кроме пациентов, стали подходить и подъезжать приглашенные и родственники больных, остановившиеся в домиках для гостей.

Спустилась и миссис Тэнсли. Она была немного бледнее обычного, но так же классически красива и сдержанна; рядом с ней был ее супруг, мистер Тэнсли, что подтверждало слухи о том, что что-то там произошло, кажется, миссис Тэнсли удавила собственную собачку...

Но сейчас не о том, не о том! Об этом можно будет посудачить завтра и послезавтра, и днем позже, а сегодня, сейчас, уже совсем близко, ну еще от силы часок-другой, и - Ночь Карнавала, феерия танцев и звезд, и к черту болезни, к черту все эти наскучившие системы оздоровления, к черту, к черту, к черту...

- Как дела, мистер Тэнсли? Давненько мы вас не видели.

- Мистер Олби? Рад нашей встрече, очень рад.

- Вы слышали, мистер Тэнсли, у нас сегодня вечеринка!

- Да уж наслышан. Тут все только и говорят об этом.

- Мистер Олби, вы не в курсе, кто занимается пиротехникой?

- Не волнуйтесь, Джулия, пиротехника во власти самого Доктора, так что можно надеяться, что все будет в порядке...

- Мисс Ядвига, разрешите вам представить мистера Тэнсли. Мистер Тэнсли, это наша очаровательная мисс Ядвига. Она в Клинике всего только две недели, а уже покорила все мужское население этого Острова, видимо, такие способности она унаследовала от польской королевны, своей прабабки.

- Вы как всегда преувеличиваете, мистер Олби!

- Даже насчет прабабки, мисс Ядвига?

- Ну уж нет, мистер Тэнсли, мой род действительно берет начало от короля Зигмунда Августа, но вся эта история происходила где-то там, в шестнадцатом веке, я, по правде сказать, не очень-то интересовалась этим. Все это предания, предания...

- А ваше имя случайно не от знаменитой Ядвиги, вышедшей замуж за бранденбургского курфюрста Иоахима II?

- Ого, какие познания в истории, мистер Тэнсли! Ну и чем же она была знаменита?

- Если я верно помню, то или она сама, или ее тетка весьма удачно отравили двух варшавских князей...

- Остановитесь, мистер Тэнсли! Иначе я буду вынужден вызвать вас на дуэль! Вы в присутствии посторонних пытаетесь оскорбить мою даму сердца!..

- Во-первых, мистер Олби, здесь нет посторонних, здесь мы все, что называется, свои. А во-вторых, мистер Тэнсли вовсе и не испугался, потому что вы до сих пор не раздобыли шпагу, клинок или кухонный нож, на худой конец; или вы, милый мой Дон Кихот, собираетесь победить мистера Тэнсли крышкой от кастрюли?

- Вот как, мистер Олби? Значит, вы выбрали для себя образ Дон Кихота?

- А вы, мистер Тэнсли, что-то имеете против?

- Ну что вы! Хотя мне всегда больше нравился Гулливер; помнится, я все время читал и перечитывал именно эту книгу, а теперь удивляюсь - ну что в ней особенного? Просто какие-то фантазии...

- Ну, не скажите, не скажите, мистер Тэнсли, все гораздо глубже и интереснее, иначе Свифт не был бы гениальным писателем. Ему удалось уловить особенность детского восприятия мира; впрочем, мы все переживаем нечто подобное, но потом забываем эти ощущения, то есть, я хочу сказать, что мы все, как Гулливер, путешествуем по странам, где мы то слишком большие, то слишком маленькие; может быть, это связано с ростом, ведь в детстве растешь, все время растешь. Растут твои руки, ноги, голова и мысли в ней, и с этим связаны сны, ощущения, проблемы. Все тебя воспринимают ребенком, маленьким несмышленышем, а ты сталкиваешься с чем-то большим и непостижимым в себе, и этот удивительный мир оказывается как бы раздвоен на большой и маленький... Кстати, тот же эффект использован и у Льюиса Кэрролла в его знаменитой "Алисе в стране чудес"...

* * *

Вероника поморщилась. Она терпеть не могла этой книги; все в ней казалось ей надуманным и даже болезненным. "У девочки нарушение психосенсорного аппарата, - обычно констатировала она, с любопытством наблюдая, какое впечатление на собеседника производят ее познания в психологии; и добавляла уже с юмором: - То ли у девочки, то ли у писателя..."

В свое время она едва осилила первую часть этой замысловатой английской книжки и помнила только какие-то бессмысленные стишки, судя по всему, пародию на классическую поэзию. Даже в переводе на русский это звучало достаточно забавно: "Выркалось. Хливкие шорьки пырялись по нове, и хрюкотали зелюки, как мюмзики в мове..." Она даже выучила их наизусть - не то чтобы специально, а так, влезли в голову, и все, - и прочла как-то вечером трехлетней Маргоше Гольбух, кругленькой и краснощекой девчонке, точь-в-точь Марта, только в миниатюре, названной длинным и вычурным именем Маргарита, - и все только потому, что этот эстет Фимка обожал Булгакова. Маргоша выслушала стихи с глубоким вниманием, без тени улыбки (видно, до российских детей английский юмор доходил туго), и сказала назидательно: "Ты, Ника, лучше бы кашку мне сварила, чем сочинять стихи про всяких "мюмзиков"... Все просто покатились со смеху, тем более что ее, Вероники, взаимоотношения с кашами складывались еще хуже, чем с Льюисом Кэрроллом. Самой неподдающейся всегда оказывалась манка. Она получалась то слишком густой, то слишком жидкой, и этот маленький цербер, встающий в шесть утра и бесцеремонно врывающийся в ее комнату, этот маленький трехлетний деспот выносил свой очередной неумолимый приговор: "Пересолила".

- Я ее вовсе не солила, - пыталась оправдаться Вероника.

- А я говорю, пересолила, - напирала Маргоша.

- В манку вообще не кладут соли, - говорила Вероника назидательным тоном, пытаясь вернуть себе пальму первенства взрослого человека, - и вообще, каша манка...

- ...нимфоманка, - появлялся на кухне заспанный Гольбух.

- Ефим, ты что, рехнулся, - при ребенке!..

Но Маргоша уже неслась по длинному коридору общежития: "А папа с Никой стихи сочинили! Каша манка - нимфоманка! Каша манка - нимфоманка!"

- Общий привет Шекспирам, - вкатывалась на кухню Марта. Она ждала второго, теперь уже мальчика, обязательно мальчика, и он, кстати, появился - везет же этим евреям! - кругленький, лысый, с темными и не по возрасту печальными глазами; наследник, сын, маленький Фима, и теперь на звонки многочисленных Фимкиных приятелей, а главное, приятельниц можно было отвечать без всякого преувеличения: "Вам Ефим Ефимыча? А он, знаете ли, сейчас на горшке сидит, какает; да-да, вы не ослышались, ка-ка-ет. Позвоните чуть позже..."

* * *

- ...как мне кажется, и отличается от простого мастерства умением улавливать первоначальный Божественный Замысел и переносить его в слово, в картину, в музыку...

Роберт видел, что Вероника давно уже не слушает и даже не прилагает усилий сделать вид, что слушает их литературный диспут, и, боясь, что через несколько мгновений это заметит и сам мистер Олби - восторженный мистер Олби, профессор Лондонского университета, автор знаменитого учебника по английской литературе XVII века - одаренный и странноватый мистер Олби со своей нежной подругой, польской панночкой Ядвигой ("О, мужчины! Седина в голову - бес в ребро..."), Роберт мягко, но властно взял Веронику под руку:

- Прошу нас извинить, мистер Олби, но моей жене сегодня нездоровится. Мисс Ядвига, очень рад был познакомиться, искренне рад.

- Надеемся, до вечера, мистер Тэнсли?

- До встречи на пляже, миссис Тэнсли!

* * *

В баре было полутемно, и это составляло резкий контраст с ослепительной роскошью ресторана, сверкающего хрусталем люстр, серебром столовых приборов и белизной скатертей и салфеток, среди которых неслышно и чинно двигались официанты - точь-в-точь пингвины в безукоризненных черных костюмах и хрустких от крахмала воротничках, подчеркнутых классической бабочкой. В баре все утопало в мерцающей мягкости и полутонах, но и тут незримо присутствовал дух Англии - старой, но не забытой Англии минувшего века. Четыре дубовых, грубо сколоченных стола и стулья с высокими, похожими на королевский трон спинками, небольшие бочонки с терпкими винами, стоящие прямо на стойке бара, - все это должно было напоминать питейные заведения той классической эпохи, когда люди еще знали кое-какой толк в вечерних развлечениях. Пианист наигрывал что-то легкое, джазовое, рассыпая бисер синкоп по всему залу.

Роберт заказал для себя виски с содовой, не столько из-за желания выпить, сколько из внутреннего противодействия всем этим чопорным англичанам с их любовью к горячим глинтвейнам и натуральным напиткам, и апельсиновый сок для Вероники. Они сели за стол, и бармен тотчас услужливо зажег свечу, пламя которой выхватило на несколько мгновений бледное лицо Вероники, и Роберт в который раз задохнулся от почти благоговейного восторга ("Хороша, чудо как хороша!"), и тут же нахлынуло чувство гордости, ведь это ему, именно ему, Роберту Тэнсли, в сущности, простому парню из штата Айова, удалось вывезти это сокровище, эту жемчужину неподдельной красоты и совершенства из разлагающейся, бьющейся в предсмертных конвульсиях страны, где люди движутся, как тени, и запах беды, крови и насилия преследует их. Роберт протянул руку, чтобы удостовериться, что это не сон, и что его жена, его Вероника, пусть больная, тяжело и странно больная, но все-таки здесь, рядом с ним, а это значит, что все еще у них наладится, сбудется, пойдет так, как надо, - дайте срок! - и еще будет полный дом детской возни и смеха, и круговорот семейных проблем, и даже эти ритуальные уик-энды с Филмерами и Браунингами... Роберт протянул руку и осторожно, но по-хозяйски поправил прядь выбившихся из прически жены золотистых волос и только тут заметил, даже сначала и не заметил, а как-то ощутил - что-то не так, не то, чего-то не... и сразу вспыхнуло: "Сережки!". Маленькие золотые сережки, всегда вызывавшие у него сложное чувство, похожее на ревность, и не потому, что он, Роберт, не знал, что такое дружба, настоящая дружба, - вот, к примеру, они с Альбертом дружат уже без малого двадцать лет, а это кое-что да значит для этой быстротечной и сплошь продажной жизни, - но дружба между мужчинами всегда имеет смысл, глубокий и серьезный смысл, в основе которого - идея или бизнес; дружба же между мужчиной и женщиной, о которой все время ему твердила Вероника, вызывала у Роберта в лучшем случае иронию, в худшем досаду, но всегда и неизменно - недоверие. И вот именно о такой дружбе напоминали эти сережки. "На память", - так сказал этот ее коллега, сумасшедший русский еврей Ефим Гольбух, примчавшийся в самую последнюю секунду в аэропорт и чуть не приостановивший посадку в международный самолет. Вероника никогда не снимала эти сережки с того самого момента, когда год назад в вечерних новостях по Эн-Би-Си передали, что "в России опять подвергся нападению автобус с делегацией парламентеров, двигавшийся в сторону Чечни, и что во время недолгой перестрелки погиб корреспондент местной молодежной газеты Ефим Гольбух".

ВЕРНУТЬСЯ     ДАЛЕЕ...

К каталогу прозы 
Вверх