КЛИНИКА

ДЕТЕКТИВ

Часть 1

I

- А зачем, собственно, вы ее убили?

Иногда мне кажется, что жизнь - это калейдоскоп. Никогда не угадаешь, какой узор получится в следующую секунду.

- Что?

- Зачем вы ее убили, спрашиваю?

- Я ее не убивала.

- Нет, это вы ее убили, миссис Тэнсли, вы, больше некому да и незачем.

Держись, Вероника, держись, только не поддавайся на провокации этого лысого подонка в очках с аквариумными диоптриями; да-да, с аквариумными диоптриями, отчего его глаза, его бегающие зрачки (кстати, как это называется в медицине? Кажется, нистагм...), его бегающие зрачки, увеличенные диоптриями, похожи на рыбок, вполне безобидных рыбок; только ты, Вероника, помни, всегда помни, что на самом деле это пираньи, кровожадные, злобные пираньи, подстерегающие очередную жертву...

- Это вы ее убили, причем убили продуманно и хладнокровно.

- Откуда вы знаете? Когда я выходила из комнаты, она еще была жива, она еще шевелилась, я это отлично помню, она шевелилась и хрипела, и, значит, кто-то другой вошел и добил ее...

- Ах, значит, то, что вы первая ее избили, вы все-таки не отрицаете?

- Нет, этого я не отрицаю.

Может быть, надо было отрицать и это? Может быть, вообще стоило с самого начала вести себя иначе? Ну, например, молчать, и все. Или, наоборот, болтать все время разные глупости о том, о сем, будто и предположить не можешь, о чем пойдет речь...

- Миссис Тэнсли, вы же умная проницательная женщина, ну кому еще пришла бы мысль заходить в вашу комнату в столь ранний час? Это вы ее убили. Вы. А потом вышли и как ни в чем не бывало отправились завтракать. У вас, голубушка, даже аппетит не уменьшился, и вы, как всегда по утрам, съели овсянку, яйцо всмятку, сэндвич с сыром, да еще и запили все это чашечкой крепкого кофе. Вот так, миссис Тэнсли, все и было. А она там лежала, в вашей комнате, и потихонечку коченела... Впрочем, может быть, вы и правы, может быть, она еще долго хрипела и билась в предсмертных судорогах, но потом все-таки ей пришел конец, потому что вы после завтрака отправились не назад, в свой номер, чтобы помочь ей или хотя бы взглянуть на нее, а на пляж, "чуть-чуть освежиться" - так вы мне сказали, когда я вас встретил; кстати, совершенно случайно встретил, но уже тогда заподозрил неладное. Слишком уж торопливо вы попрощались, а ведь час был довольно ранний, и вряд ли в такой час потянет к воде. Вам, миссис Тэнсли, просто до смерти не хотелось возвращаться в свой номер, но и быть на людях тоже не хотелось.

Бедная Ми-Ми! Бедная маленькая хрупкая Ми-Ми! Конечно, это я ее убила. У нее была такая пушистая шерстка и шершавый красный язычок, которым она тщательно вылизывала свою обеденную миску из голубого пластика. Несмотря на свой карманный рост, она была страшной обжорой, и, казалось, отдаст и предаст всех и вся за дополнительную порцию мясных консервов или яблочного пирога. О, этот яблочный пирог! "Только настоящий американец может получить истинное удовольствие от яблочного пирога", - так говорит Роберт, и он прав. Яблочный пирог - это что-то вроде пароля или теста на степень твоей американизации. Если верить этому, Ми-Ми была настоящей американкой. Когда Роберт принес ее, он сказал: "Вот существо, которое поможет тебе привыкнуть к здешней жизни". Потом он поцеловал меня в лоб - Боже, как я не выношу этого, будто я уже покойница, - и уехал в свой офис, оставив меня наедине с Ми-Ми. Первое, что сделала эта маленькая белая сучка, - это обгадила мою выходную юбку, и пока я отмывалась и переодевалась в ванной комнате, внимательно наблюдала за моими действиями с дивана, куда я ее успела отшвырнуть. Чувства умиления эта болонка у меня не вызвала ни сразу, ни потом; более того, со временем мы с ней обрели устойчивое чувство антипатии друг к другу. Конечно, пусковым механизмом был Роберт. Ми-Ми его обожала. Нужно сказать, он платил ей тем же. "Моя малышка, моя куколка, моя красавица, что же мы сегодня ели на обед? а не болел ли у нас животик? моя Ми-Ми, моя душенька, мое чудо..." И весь этот поток нежности - прямо с порога, еще в строгом деловом костюме, подчеркивающем солидность и респектабельность его фирмы...

- Итак, миссис Тэнсли, то, что вы убили эту маленькую собачку, которую совсем недавно сами же просили оставить в вашей комнате, несмотря на возражение сестры Терезы, не вызывает лично у меня никаких сомнений. Но зачем вы это сделали, скажите, зачем?

- Я устала повторять, Доктор Дэвид, что я этого не делала.

- Ну, хорошо. Хорошо. Идите к себе, миссис Тэнсли. Идите к себе.

Эта его привычка все проговаривать по два раза! Чувствуешь себя школьницей, которой вдалбливают новый урок. А может быть, он ведет себя так только со мной, считая, что я плохо понимаю по-английски? Мой английский безупречен. Мое произношение лучше, чем у какой-нибудь чистокровной леди, полжизни проведшей в американизированных колледжах, где только и делают, что учат бриджу, гольфу и слэнгу. И это несмотря на то, что первые серьезные уроки разговорного английского я получила только в Москве, учась на журфаке. Вдруг это вошло в моду. "Хэллоу, май диа! Хау ду ю ду? Все о'кей, бэби! Сэнк ю вери мач!" Этот дикий сплав из набора русских и английских слов. Я всегда не выносила приблизительности. Я хотела знать, как надо, чтобы это был действительно английский. Маленькая рыжая Вероника из никому не известного украинского городка посещает курсы разговорного английского. Фимка Гольбух чуть очки не потерял от смеха. "Ду ю спик инглиш, Ника? Спик? Нет, серьезно, - спик? О, Ника, детка, учеба идет тебе на пользу. Вот приедешь в свою Умань, да как заспикаешь, как заспикаешь... то-то хохлы удивятся!" Но через год удивиться пришлось самому Фимке, когда по распределению мы с ним попали в одну и ту же дыру на Северном Кавказе. Фимка рассчитывал остаться в столице. Он уже и место себе присмотрел в одной из заводских малотиражек. В общем, все у него было рассчитано до мелочей. И вдруг перед самой дипломной ему отказывает невеста, а там это как-то прочно закручено, я уже плохо помню как, но в итоге все рухнуло в одночасье, и мы с грустным Ефим Ефимычем трясемся почти двое суток в плацкартном вагоне, все глубже и глубже врезаясь в однообразный степной пейзаж, а потом долго сгружаем весь свой студенческий скарб на тупиковой железнодорожной станции с традиционно сломанным диском часов. "Сев.! Кав.! Жел.! Дор.!" - выкрикивает Фимка, со злостью вышвыривая сумки, коробки и туристский рюкзак, из которого с грохотом вылетает моя алюминиевая кастрюлька для овсянки. Я молча запихиваю кастрюльку обратно и оттаскиваю рюкзак к забору с надписью "Штраф 50 рублей!". За что именно штраф, мы так и не успеваем понять, потому что к нам подлетает шустренькая бабулька в цветастой косынке из шелка. "Студенты, да - нет? Нет? А... Муж и жена, да - нет? Нет? А... Квартиру надо, да - нет? Надо? А..." Все слова она произносит быстро и только "а" тянет чуть длиннее. Но по ее глазам видно, что за эти несколько секунд южнороссийского "а" она успевает оценить и проанализировать ситуацию.

В итоге еще 30 минут на автобусе - и мы в двухкомнатной полусырой времянке. Нас с Фимкой разделяют узкий коридорчик и две ситцевые занавески - олицетворение дверей и народной целомудренности. "Муж и жена, да - нет? Нет? А..."

- Ах да, совсем забыл, миссис Тэнсли.

- Слушаю вас, доктор Дэвид.

- Только что я получил телеграмму, что ваш супруг, мистер Роберт Тэнсли, приедет сегодня вечером, скорее всего, к ужину. Вы рады, миссис Тэнсли? Рады?

- Да, конечно, Доктор Дэвид, я рада. Я могу наконец идти, Доктор Дэвид?

- Идите, миссис Тэнсли, идите. И не забудьте - к ужину!

- Хорошо, Доктор Дэвид.

"Срочно приезжайте. Ей опять хуже". Такую телеграмму он отослал сегодня утром Роберту. Потом Роберт связался с ним по факсу, уточнил рейс самолета и время своего прибытия. Именно так все и было, иначе он не знал бы, что ждать мистера Тэнсли нужно точно к ужину.

* * *

Из Москвы до Франкфурта мы летели самолетом немецкой авиакомпании "Люфтганза", и я весь путь не переставала удивляться комфорту и роскоши. Во Франкфурте, пока таможенные службы перетаскивали наш багаж из одного самолета в другой, я успела осмотреть пару лавчонок с яркими вывесками; но по-настоящему меня шокировал немецкий туалет. После подобных заведений в России, заплеванных, загаженных, густо населенных мухами, о которых будто специально существует детская загадочка: "Без окон, без дверей полна горница людей", туалеты Франкфуртского аэропорта - настоящее произведение искусства. Несколько первых мгновений я вообще ощущала себя Золушкой, нелегально попавшей в царский дворец, и если бы не потребность насущная... Потом Роберт долго подшучивал над моей, теперь уже международной, провинциальностью. Он даже научился изображать, с каким видом я описываю все прелести дамской комнаты. Этот его рассказ и демонстрация моей наивности вызывают неизменный хохот у его единственного друга и компаньона Альберта. Без Альберта не обходится ни один уик-энд.

- Дорогая, сегодня к нам зайдут Филмеры и Браунинги.

- Хорошо, дорогой.

- Пожалуйста, не говори при них о ваших "пиявках в редакции".

- Пьянках, дорогой, пьян-ках.

- Да-да, извини, "пьян-каф".

- Вообще-то ничего страшного в этом нет. Это такой вид русского застолья.

- Я понимаю. Я хорошо тебя понимаю. И потом, у каждой страны свои традиции. Я уважаю чужие традиции и я люблю твою страну хотя бы уже потому, что встретил там тебя. Но Филмеры... Видишь ли, Филмеры - они не поймут.

- Ладно, Роберт, все будет как ты хочешь, я постараюсь.

- Ты прелесть!

- Знаю. И поэтому обещай, что ближайший уик-энд мы проведем во Флориде, в Барбадосе, на Багамских островах - где угодно, где нет ни Филмеров, ни Браунингов.

- Ну вот, ты опять злишься.

- Ничуть, дорогой...

"Здравствуй, Фимка! Не уверена, стоит ли писать, а тем более - отсылать тебе это письмо. Но так уж получилось, что все мои воспоминания о трех годах, проведенных в этом полуподвальном городишке, все мои воспоминания, хорошие, плохие, счастливые и просто те, что есть, потому что, как я все больше и больше убеждаюсь, жизнь - это не что иное, как цепь из наших воспоминаний о прошлом и мечтаний о будущем, длинная цепочка дней "до" и "после" - так вот, все мои воспоминания об этом южном городке каким-то странным образом связаны с тобой. Может быть, потому что ты всегда был рядом - в редакции, в общежитии, куда нас поселили уже через месяц, и это был рекордный срок для только что прибывших молодых специалистов, и даже, женившись на этой толстухе Марте, ты большую часть времени проводил со мной на общей кухне, мешая мне готовить омлет или потихоньку вытаскивая из моей банки соленья, потому что Марта уже тогда ждала ребенка, и ей до смерти хотелось соленых огурцов. Ты был моим другом и моим (как здесь принято говорить) коллегой; ты при мне любил и ненавидел, заводил новых приятелей и подружек; ты ждал меня и не приходил сам; ты все время куда-то спешил, но оставался со мной до тех пор, пока тебя не начинали искать; ты был грубым, несносным чудовищем, примитивным мужланом, которого я то ли презирала, то ли до идиотизма любила... Ты был моим вторым, а иногда и первым "я"...

Кстати, помнишь нашу первую командировку? Мы ехали в автобусе, который так подозрительно хрипел и стонал на каждом подъеме и, подпрыгивая на кочках, лихо ухал всеми своими железными внутренностями; мы ехали в маленькое районное село под названием Китаевка, и ты всю дорогу сочинял мне истории, как в первом веке до нашей эры там поселились настоящие китайцы и стали выращивать рис, и они так преуспели в своем искусстве выращивания риса, что теперь его утром сажают, а к вечеру собирают урожай и на ужин едят традиционную рисовую кашу с изюмом. Конечно, в Китаевке мы не встретили ни одного китайца. Зато преисполненный уважения к краевой прессе местный комсомольский вожак лет тридцати пяти показал нам главную достопримечательность своего поселка - Обелиск павшим в Гражданскую войну воинам и Вечный огонь рядом с ним.

Пока я читала списки погибших односельчан, ты с самым невинным видом расспрашивал о регулярности доставки в село баллонного газа и еще какие-то посторонние детали, а потом, уже дома, к моему ужасу, разразился гневной статьей о том, что Вечный огонь не может зажигаться только по праздникам, что это дискриминация самой идеи и что если у районного начальства нет возможности подвести к поселку газопровод, "что, кстати, и явилось бы достойной памятью погибшим", то стоило ли зажигать Вечный огонь? Все это ты написал в своей статье, и она так и осталась лежать в столе редактора, тогда как мой материал пошел сразу, прямо "с колес", как у нас говорили, и мне было стыдно, очень стыдно перед тобой. Но эту Китаевку я помню так ясно, так ясно - будто это было вчера. "Фимка, я еще нужна тебе или могу ехать в гостиницу?" - "Ты всегда мне нужна, Ника". - "И вечно ты со своими шуточками"...

* * *

- Миссис Тэнсли?

- Да, сестра Тереза.

- Вы были у Доктора? Доктор Дэвид с самого утра ищет вас.

- Я была у Доктора, сестра Тереза. Я была у Доктора и объяснила ему, что это не я убила мою маленькую Ми-Ми. Странно было бы убить собственную собачку. Я ведь не сумасшедшая, не так ли, сестра Тереза?

- Конечно, миссис Тэнсли.

Это дорожка из желтого гравия скрипит так, будто жуешь толченое стекло. Все равно нужно улыбнуться, непременно улыбнуться, и как можно шире. Здесь так положено. Даже если тебе хочется плюнуть в физиономию этой старой шлюхи. Мне понадобился примерно год, чтобы понять, чем Америка отличается от России. Здесь все улыбаются друг другу лошадиными улыбками (про себя я называю это "улыбкой мерина"). Может быть, поэтому у всех американцев безупречно белые зубы - они, как и лошади, демонстрируют друг другу свою силу, здоровье, а заодно и готовность поработать этими самыми зубами совсем в другом направлении; они будто говорят вам: "Смотри, сейчас я улыбаюсь, потому что я расположен к тебе, ведь ты пока не сделал мне ничего худого; но если что-то будет не так, то я готов постоять за себя, ведь мои зубы способны на мертвую хватку, и тебе не поздоровится".

Улыбнуться, улыбнуться и еще раз улыбнуться сестре Терезе...

* * *

- Как дела, миссис Тэнсли?

- Добрый день, мистер Олби, добрый день, мисс Ядвига.

- Вы слышали, молодежь что-то там затевает после ужина. А я говорю нельзя, никак нельзя. Сегодня день, когда отсекли голову Иоанну Предтече. Нельзя есть ничего красного, круглого и резать ножом. Печальный день, печальный день... Вы что-нибудь слышали об этом дне, миссис Тэнсли? Вы вообще христианка? Ах да, я совсем забыл, в России ведь все христиане.

- Это не так, мистер Олби. В России много религий.

- Ну вот, убили хорошего человека - пророка! - чтобы потом две тысячи лет ежегодно в этот день предаваться нелепым предрассудкам. Не резать, не есть... Не убивать надо было! А уж убили, то при чем тут "круглое", "красное" и тем более столовые приборы? Чушь какая-то!

У мисс Ядвиги стройные ножки и высокий аккуратный бюст; все это она о себе знает, но не подает виду. Мистер Олби вот уже две недели пытается добиться ее расположения. Похоже, у него есть шанс.

- Не чушь это, не чушь, мисс Ядвига.

Капризно изогнутые губки, и чуть больше, чем следует, надрыва в голосе. Немного переигрывает, но даже этот недостаток ей к лицу.

- А как вы считаете, Вероника?

- Я вполне с вами согласна, мистер Олби, это что-то вроде ежегодного покаяния.

- Хорошенькое дело будет, если я весь день хлеб руками ломаю, а между делом удавлю или отравлю кого-нибудь.

- О Господи, мисс Ядвига, что вы такое говорите?!

- Просто я говорю, что все это предрассудки.

- Ну хорошо, хорошо, только не волнуйтесь, иначе к вечеру у вас опять поднимется давление.

- Оно и так поднимется, если мы не пойдем на карнавал, мистер Олби.

- Мы пойдем на эту вашу чертову вечеринку. Вы же знаете, мисс Ядвига, ради вас я...

Они даже не замечают как нестерпимо скрипит гравий у них под ногами.

Интересно, что имела в виду Ядвига, говоря насчет убийства? Неужели слухи о Ми-Ми уже поползли среди больных? Ну конечно, если в чем-то участвует сестра Тереза, то это не залежится. Сестре Терезе на вид лет сорок, это значит, что при здешнем климате, тренажерах и хорошей косметике ей все шестьдесят. Интересно, спит она с Доктором Дэвидом или у Доктора есть кто-то помоложе? В любом случае это не его пациентка; в Клинике одни истерички и психопатки, и, заведи он даже мимолетную интрижку, наутро это станет достоянием всех. Его Клиника рассчитана на тридцать мест, и я не помню, чтобы хотя бы один из номеров пустовал дольше двух-трех дней - время, необходимое для переговоров и оформления кое-каких бумаг, связанных с здешними таможенными правилами. Все комнаты, а также комплекс для восстановительных процедур, куда входят теннисные корты и поля для гольфа, оборудованы в стиле современного отеля высшего класса. Недаром клиника Дэвида Мора относится к категории лучших в мире психоневрологических клиник, и это многократно подтверждено различными дипломами, наградами и просто отзывами знаменитостей, развешанными по стенам в роскошном кабинете Доктора. Говорят, что сама Елизавета Вторая, королева Англии, сказала, что если бы у нее - не дай Бог! - случился невроз...

"Дорогой Фимка, я здесь уже второй год; второй год в идеальном климате, в изысканном обществе, в комфорте и роскоши; второй год подыхаю от скуки и тоски. Но, может быть, все это называется совсем не так, я не знаю, я не видела своей "истории болезни", они здесь вообще не заводят никаких "историй", представляешь? - все в компьютерной памяти, и ты должен знать особый код или шифр, чтобы этот мигающий сейф тебе открыл свои тайны. Но я не любопытна. Зачем мне знать, как называется моя болезнь; в любом случае это не амнезия, и я все помню, очень хорошо помню. Лампочки моей памяти могут зажигаться в любом наборе и цвете, но они все еще горят, горят и не дают мне успокоиться, и это означает, что я все еще жива, Фимка, слышишь, жива..."

* * *

Ми-Ми сидела на подушке, набитой поролоном, и внимательно наблюдала за всеми моими действиями. Она все время наблюдала за мной, будто это входило в ее сверхзадачу или смысл жизни, она наблюдала за мной своими черными, идеально вкрученными пуговицами, и в этом было что-то зловещее. Эта крошечная болонка вселяла в меня ужас. День за днем она вела за мной свою собачью слежку, день за днем и час за часом. Утро, вечер, ночь, день... "Вероника, смотри кого я тебе привез!" - "Да, дорогой?" "Это же Ми-Ми, наша Ми-Ми; как я раньше не сообразил - вот что тебе нужно, вернее, кто тебе нужен больше всех лекарств! Она непременно поставит тебя на ноги; ты опять станешь веселой, беззаботной, ты выздоровеешь, моя бэби, моя крошка, моя куколка, выздоровеешь, и, наконец, вернешься домой. Думаешь я не понимаю, не чувствую, как тебе здесь надоело? Даже солнце и море могут опротиветь в таких порциях. Но Ми-Ми... Ми-Ми тебе будет и развлечением и подружкой. Ты рада?" Роберт бывает просто невыносим. "Я рада, Роберт". - "Нет, ты действительно рада?" - "Я же сказала, Роберт. Кстати, ты не опоздаешь на самолет?"

Она вела за мной настоящую слежку. Если бы она умела писать, это были бы дневники отчаяния и ненависти. И все из-за того, что ее разлучили с любимым хозяином. Думаешь, я не разгадала твой тайны, маленькая злобная тварь? Я это поняла в первый же день, в первое же мгновение; но весь месяц, целый месяц сосуществования я не могла понять, чем это кончится, чем кончится эта молчаливая война. Каждая из нас ждала, напряженно выжидала... И все-таки ты меня достала; ты меня победила; ты выиграла этот поединок, и теперь, в ангельской белизне своей невинности - "Невинно Убиенная Сучка Ми-Ми..." - движешься прямо в свой Собачий Рай, повесив на меня еще и этот грех. Ты победила.

ОБ АВТОРЕ     ДАЛЕЕ...

К каталогу прозы 
Вверх