ОБЗОР
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"


ОБЗОР

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

МЕМУАРЫ


2010 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2009 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2008 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2007 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2006 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2005 г.
   01  03    04   
   05   06    07 
   08   09    11  
   12

2004 г.
   01-03    04  
   05    06-07  
   08-09    10  
   11    12  

2003 г.
  02-08  09-10     11-12  

2002 г.
  05-08  10-11  

...И взлюбила милых ангелов его

Ольга Козьменко

У меня рушилась семья. Дочь Юлька отбивалась от рук. Все понимаю: ребенку четырнадцать, переходный возраст, надо потерпеть. Но у моего мужа, ее отца, тоже, по-моему, начался «переходный» период. С ним что-то происходило: после работы все чаще задерживался, домой приходил или раздраженный, или молчаливый. В душу я не лезла, в молчании меньше лжи. Чувствовала: правда мужа ничем хорошим для меня не обернется. Степан отдалялся от меня, будто уплывал на отколовшемся куске льдины от родного айсберга. Я сама возвела пьедестал и вознесла на него мужа, талантливого программиста. Надежно оградив от бытовых не-урядиц, все тянула на себе, не обременяя магазинами и рынками.

Когда родилась Юлька, подруги постепенно ушли из моей жизни: все было подчинено дочери и ее распорядку. Единственной моей отдушиной с недавних пор стала Калерия Генриховна. Мы познакомились, когда я замещала заболевшего терапевта на чужом участке и пошла на вызов к довольно пожилой пациентке. Удивительно статная в свои, как она выражалась, «восемьдесят с хвостиком», красивая какой-то королевской породистой красотой, потомок высокородных польских шляхтичей, давно обрусевшая, Калерия стала моим другом, и я многому у нее училась, жадно впитывая ее рассуждения о жизни, литературе, живописи, музыке. И еще: у нее было поразительное понимание собеседника. Видимо, это и есть интеллигентность, чувствовать другого, как самого себя. Когда-то она служила актрисой в театре, переиграла всех репертуарных «героинь», потом «старух», а уже на пенсии подрабатывала в том же театре гримером. Жила одиноко, родственников у нее не было, может быть, поэтому она и привязалась ко мне. Мои домашние ревновали к ней. Дочь и муж знали, что после работы я могу задержаться только в ее доме. Иногда по вечерам она сама звонила, и Степан, держа трубку в руке на отлете, говорил насмешливо:

- Иди, твоя Кавалерия...

Бросая на него укоризненный взгляд, я подходила к телефону. А Калерия Генриховна, делая вид, что ничего не слышала, восторгалась в трубку:

- Асенька, деточка, нашла у Цветаевой очаровательные строки. Я займу у вас несколько секунд:

Оттого и плачу много, оттого -

Что возлюбила больше бога милых ангелов его.

У меня горели котлеты, выкипал бульон, а я стояла и зачарованно слушала незнакомые мне стихи.

Весенние сумерки надвигаются поздно. Муж позвонил еще утром и сообщил, что остается на ночное дежурство. Интересно, какие могут быть в Центре программных технологий у инженера дежурства? Тем более ночные? Юлька отпросилась на дискотеку, и я поехала навестить Калерию Генриховну. В маршрутке села на свободное боковое место и от нечего делать стала смотреть в окно. Вечерний час пик. Я рассматривала стоявшую за нами какую-то иномарку. Впереди сидели мужчина и женщина. Она была за рулем. Эти двое о чем-то беззаботно болтали, а потом стали целоваться. Горючие слезы обиды потекли по щекам. Мой муж целовал другую женщину. Им хорошо было вдвоем, они никого не стеснялись, и вообще никого не видели.

Моя крепость, возводимая целых пятнадцать лет, рухнула в одну секунду. Я оказалась даже не преградой, скорее ненужной вещью, и меня спокойно заменили, ничего не объясняя. Боже мой, а как же наш ребенок? Я сидела, низко опустив голову, чтобы те двое в машине ненароком меня не увидели. Я даже не осмелилась рассмотреть ту, которая оказалась лучше меня. Было стыдно, очень стыдно, словно это я целовалась с чужим мужчиной.

Когда Калерия открыла дверь и увидела меня, она схватилась за сердце:

- Ася, детка, что с тобой? Что-нибудь случилось? С Юлей? Со Степаном?

Я молча снимала плащ, обувь. Калерия старалась помочь, но сама разволновалась больше меня, роняя то свою тросточку, то мой шарф. Я натянуто улыбнулась и спокойно будничным голосом сказала:

- Калерия Генриховна, а меня муж бросил. Вернее, он меня предал. Наверное, скоро совсем бросит. Сейчас видела его с этой женщиной. Вот так...

...Старушка внимательно на меня смотрела и слушала, не проронив ни слова. А меня «прорвало». Я говорила, плакала, снова говорила. О детдомовском детстве, о первой встрече со Степаном, когда его привезли с приступом острого аппендицита в больницу, где я подрабатывала нянечкой. Его везли в операционную, и он, белый от боли, прошептал мне бескровными губами: «Девушка, где вы достали такие глаза?» И все! Девушка, то есть я, пропала. Мы полюбили друг друга. Каждый вечер он носил новорожденную Юльку на вечерние кормления между лекциями в институт, ждал меня с ней после занятий. Много чего вспомнилось...

Утром проснулась, как обычно, в шесть часов. Голова была ясной, будто вчера решила какую-то трудную задачу, над которой билась долгое время. За ночь я «породнилась» со своим горем. А с кухни уже доносился аромат кофе и еще чего-то вкусного. Калерия, хлопотавшая у плиты, увидела меня в дверях и улыбнулась:

- Доброе утро, детка. Вчера я позвонила Юле и предупредила, что ты у меня. Скоро будем завтракать. Уже накрываю на стол, так что иди в ванную.

- Как же мне быть, Калерия Генриховна?

- Выбирать тебе, Ася. Запомни одно: ссоры часто оканчиваются очень далеко от того места, где они начинались. Любое твое решение не должно никого оскорбить. Хочешь, я тебе погадаю?

В гадания я не верила и никогда этой ерундой не занималась, но сейчас почему-то с готовностью кивнула. Мы переместились в комнату, к любимому круглому столу. Даже подумать не могла, что Карелия умеет гадать, правда, иногда она раскладывала какой-то старинный пасьянс.

- Ася, отпусти его, не держи. Когда любишь человека по-настоящему, хочется, чтобы ему было хорошо, вот и пусть ему будет хорошо...

- То есть как это отпустить? К кому отпустить? А мы с Юлькой? А наша семья?

- Детка, послушай меня. Мужчину не привяжешь ни штампом в паспорте, ни ребенком. Он должен разобраться в своих чувствах только сам. Настоящая любовь — это не страсть, которая со временем проходит. Настоящая любовь — это страх причинить любимому боль. Степан любит тебя, поэтому и молчит...

Я ехала в автобусе домой и всю дорогу думала над словами Калерии Генриховны. Она, конечно, права. Как ни обидно, но насильно мил не будешь.

Дома достала спортивную сумку, сложила в нее чистые отутюженные вещи мужа. Комнатные тапки, завернув в пакетик, воткнула туда же и пошла в ванную за зубной щеткой и бритвой. Услышала звук открывающейся двери и выглянула в прихожую. Степан стоял на пороге, растерянно смотрел прямо в глаза. Он не ожидал застать меня дома. Я подошла вплотную, вложила ему в руку туалетные принадлежности. «Господи, какое родное лицо», - думала, кусая губы, и всеми силами стараясь не зареветь.

- Степушка, все знаю. Вещи твои почти сложила, что еще нужно забирай. С Юлей поговорю сама. Не мучайся, родной, я тебя очень люблю, поэтому приму любое твое решение, - все это я сказала совершенно спокойно, даже ласково, тоже глядя ему прямо в глаза.

Легонько коснулась губами его небритой щеки, сняла с вешалки плащ и вышла из дома, тихо закрыв за собой дверь.

День кое-как отработала, а вечером ноги сами понесли к Калерии. Мы опять долго говорили, потом, сама не знаю почему, я попросила ее погадать. Старушка с готовностью раскинула карты.

- Ася, он вернется. Ты все правильно сделала, он тебя любит, эта дама первое и последнее увлечение в его жизни.

- Господи, да чего же ему не хватало?! Я же его ничем не обременяла!

- Тебя не хватало, детка, тебя. Семья — это повозка, которую тянут два вола. Со временем повозка заполняется грузом жизненных проблем, становится очень тяжелой. И если один вол взваливает на себя всю эту поклажу, то тянет ее до тех пор, пока сам не рухнет. А второй от безделья озирается по сторонам. Ты прости за такое сравнение. Когда в последний раз вы вдвоем куда-то ходили или просто разговаривали? Асенька, тебе же вечно некогда, тебе не до него, не до мужа. У тебя на первом месте Юля, на втором — работа. А он чувствует, что для него места не осталось. Для тебя же самое главное: жив, не болен, сыт. А что на душе, на сердце?

Каждое ее слово было чистой правдой, будто старушка жила у меня дома и все сама видела. Тяжело вздохнув, я спросила:

- Что же мне делать?

- Ждать, детка, ждать.

- И все?

- Да, Ася, все. И это не так уж и мало. Ожидание — тяжкий труд. Но я в тебя верю.

Мой дом опустел. Обманывать Юлю, что папа в командировке, я не стала. Очень не хотелось травмировать ребенка, но и ложью здесь не поможешь. Дочь слушала внимательно, не сводя с меня родных любимых «отцовских» глаз, и вдруг громко, в голос, заревела, как в детстве, заливаясь слезами. Успокоить ее было непросто. Наплакавшись, мы долго сидели в обнимку, не зажигая света. Проговорили с нею до поздней ночи. Всеми силами я старалась убедить ребенка, что отец ушел не от нас, а от меня. И что бы в жизни ни случилось, Юля не перестанет быть его любимой дочерью.

- Мама, а если папа вернется, ты простишь его?

- Давай не будем загадывать, время покажет.

Эта история сблизила нас с дочкой. Юля стала как-то бережнее ко мне относиться, нежнее что ли. С отцом она перезванивалась и даже несколько раз встречалась.

А я чувствовала себя сиротой и по вечерам проведывала Калерию Генриховну. Иногда она мне гадала, но все чаще мы просто говорили. Старушка пыталась отвлечь меня от невеселых мыслей: читала стихи, монологи из своих сыгранных когда-то ролей, показывала старые фотографии, а напоследок твердила, как заклинание:

- Ася, карты мои не врут, он обязательно вернется, он любит тебя.

- Нет, я уже не жду. Пусть все будет, как будет.

- Надо верить, детка.

Но я уже ни во что не верила. Наверное, слишком долго была счастливой, вот судьба и решила установить равновесие, показав на расстоянии значимость и бесценность ТОГО, КОГО потеряла.

Началась новая неделя. В понедельник, закончив прием, уже последней, я вышла из поликлиники. Он стоял на углу. «Все, - мелькнула мысль, - пришел просить развода. Конец!» Я обмерла. Он подошел, молча взял из моих рук пакет с продуктами. На виду у всех обнял меня и чмокнул в нос. Мы всегда так здоровались. Это был наш, и только наш, пароль. Не камень, а целый каменный карьер свалился с моей души. Я не видела его месяц, но так соскучилась, что, казалось, мы не встречались вечность. Он осунулся, потемнел лицом. Я взяла его под руку, и мы, не спеша, пошли. Привыкнуть к мысли, что разошлись, так и не смогла. И, слава Богу. Мы гуляли всю ночь. Просто разговаривали, ссорились, просили друг у другу прощения, целовались. Присев на парапет памятника Пушкину, выпили пакет кефира и съели батон хлеба, кусая по очереди, как когда-то в молодости, когда только поженились. Домой пришли под утро.

Забежав перед работой к Калерии, я, светясь от счастья, все ей рассказала.

- Спасибо, Калерия Генриховна. Ваши карты не соврали.

Но старушка покраснела и, как-то виновато пряча глаза, замялась:

- Асенька, детка, прости мой грех. Я ведь обманула тебя. Гадать-то я не умею и не умела никогда. А мне так хотелось тебе хоть чем-нибудь помочь... Прости, если сможешь...

Источник: «Ставропольская правда», 30 декабря 2009 г.




Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив