ОБЗОР
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"


ОБЗОР

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

МЕМУАРЫ


2010 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2009 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2008 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2007 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2006 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2005 г.
   01  03    04   
   05   06    07 
   08   09    11  
   12

2004 г.
   01-03    04  
   05    06-07  
   08-09    10  
   11    12  

2003 г.
  02-08  09-10     11-12  

2002 г.
  05-08  10-11  

Маргарита

Светлана СОЛОДСКИХ

Магический кристалл…

Не так давно мы познакомили читателей с отрывком из романа, который еще не написан, а лишь «затеян» и заявлен в названии - «Хорошие люди». Его автор (полумосквич, полуставропольчанин) предложил для публикации в «ЛГ» главу «Приглашение к роману». Жанр своего будущего повествования он обозначил как «магический реализм», хорошо известный нам по латиноамериканской литературе – как здесь не упомянуть Габриэля Гарсия Маркоса?! Впрочем, мотивы фантастического реализма можно обнаружить и в творчестве Гоголя, Достоевского, Белого, Булгакова и других русских писателей.

В новом отрывке одна из тех волшебных историй, которые автор собирает в своем романе. Мы знакомимся с провинциальной девушкой, волею обстоятельств ставшей натурщицей. В русле магического реализма каждый человек и герой – это метафора. В данном случае – метафора особого состояния. Что такое человек одетый и раздетый? (Вспомним загадку испанского художника Гойи: «Маха одетая» и «Маха обнаженная»). Так и наша героиня, оказавшись «без одежд», делает ответный логический шаг и тоже «раздевает» художника – только теперь с него падают покровы иного рода.

Сергей Волков

(Глава из романа)

Странные мысли навещали девушку Лиду, пока она стояла на небольшом фанерном пьедестале посреди мастерской и держала в руках аллегорические предметы. Собственно, странными были не сами мысли и даже не то, что они приходили в голову простой и здоровой на вид девушке. Странным было то, что Лида этих мыслей совсем не пугалась, принимала их с каким-то многомудрым равнодушием, перелистывала потихоньку, пока перед ней вертелся сосредоточенный художник с пустой, посвистывающей при дыхании трубкой в зубах. Лида порой как бы вздыхала, потом провожала эти невеселые размышления так же спокойно, как полчаса назад и встретила.

А мысли были чаще всего о бренности земного бытия. То ли сеансы длительной неподвижности были тому причиной, то ли некоторая усталость от того, что вот ее тело, одно-единственное, получило уже десятка три совершенно новых разнообразных голов, и в таком виде было раскуплено и где-то развешано ценителями Ефимова таланта, но почти непременно минут через десять после начала сеанса голая Лида начинала думать о смерти. Не о похоронах, не о рыданиях, не о не приятных ей поминальных пиршествах, а о чистом печальном исчезновении. Вот, например, она сама умрет, исчезнет, не вернется в свою однокомнатную квартирку в старом районе города, и останется висеть на спинке стула ее платье, так и уснет под кроватью закатившийся туда неделю назад клубок шерсти, будут бесполезно ждать кого-то письма от матери и сестры из далекой псковской деревни. Или вдруг привидится, что прищурившийся на нее Ефим исчезает на глазах, причем почему-то вместе со штанами, рубахой, беретом, оставляя после себя лишь аккуратный и нестрашный скелет, который отдал исчезнувшей плоти всю одежду, но трубку в зубах и палитру с кистями оставил себе, так что нет уже никакого Ефима Черного, а Лида все стоит на месте, и скелет все рисует ее (она так и не привыкла к правильному слову «пишет»), то приближаясь к ней пустыми глазницами, то удаляясь к стоящему на подрамнике полотну, чтобы несколько раз хлестнуть по нему тяжелой, но точной кистью.

Или вот Стас. Сидит в углу, тренькает на гитаре, к чему-то прислушивается, иногда невидящими глазами глянет на Ефима, на Лиду, опять склонит голову. И вдруг – раз! – нет никакого Стаса, а вместо него сидит на табуретке с гитарой в руках скелет. Тоже не страшный, но очень большой.

О себе, как о скелете, Лида думать не умела. Как-то не получалось. Получалось полное исчезновение без всяких останков. Только вещи останутся. Платье на стуле, письма в комоде. Книги – собрание сочинений Паустовского – на полке. Посуда на кухне. Как грустно-то…

Странно и то, что Лида стала натурщицей. Она приехала в город поступать в педагогический. Не поступила. Был август. Лида шла по незнакомым еще улицам и старалась не плакать. Она мечтала учить детей химии, биологии. Но не поступила. Шла и плохо видела перед собой, стараясь не плакать. Натолкнулась на художника Черного. Тот что-то сказал, рассмеялся, пошел рядом. За плечи не обнял, вообще не трогал, а только говорил. Может быть, поэтому она через полчаса сидела у него в мастерской и ела яичницу с колбасой, а еще через полчаса спокойно, даже деловито, будто у себя дома, разделась за ширмой, взошла на пьедестал.

Когда Ефим увидел ее неодетой, то есть вне мешковатого ворсистого платья, он ничего не сказал, даже не засуетился, а молча, стараясь не терять времени на неточные движения, приготовил все, что было необходимо для сеанса, и в этот же вечер сделал первый, еще без аллегорий, набросок, оставив его себе. Зато все последующие работы, большие и маленькие, с разными предметами, с разными лицами, но с одним и тем же Лидиным телом, пошли у него просто «на ура», даже лучше березок и косогоров, хотя и числился Ефим в местных кругах и разнообразных каталогах как «зрелый мастер лирического пейзажа».

Ефим поселил Лиду в доме своего приятеля, уехавшего в Анголу по интернациональным делам, через год устроил ее в институт (но Лида проучилась лишь до зимы, с первым снегом исчезнув вдруг из себя самой как будущая учительница), а еще через год сумел сделать ей (так принято было говорить) однокомнатную квартиру. И Лида постепенно обрела нынешнюю свою жизнь, которая ей не то чтобы нравилась, но как-то не мешала, а потому и не подталкивала ни к каким переменам. Платил Ефим хорошо, да ей много и не надо было. Скромная, тихая девушка. Весь Паустовский на полке. Несколько томиков Грина. И вообще «ничего такого». То есть в окончательном смысле этого слова скромная, тихая девушка. Хотя множество мужчин, в том числе и тех, у кого красный жадный рот или веселый загульный, не знающий пределов нрав, видело ее голой, сидело рядом с ней на бесчисленных вечеринках. Лида приучилась пить с художниками портвейн, но пила мало, ровно столько, чтобы стать еще тише, добрей и молчаливей, то есть полстакана. Никому из них отчего-тои в голову ни разу не пришло ничего (скажем старинное слово) скабрезного.

Ефим со Стасом как-то вдруг спохватились – что это наша Лида живет ни при ком? Порассуждали, и Стас вдруг задумчиво предположил, что Лида – это наша Маргарита, и потому ей необходим не просто мужчина, а сразу двое мужчин – Фауст и Мефистофель. «Ни того, ни другого, как ты понимаешь, в нашем городе не было, нет и не будет», - завершил Стас свою версию Лидиной судьбы. На том и успокоились. И стали жить как прежде.

- Все! Ту фэ, ту акомпли! – вскричал Ефим, бросая в ящик палитру и кисти. Когда работа шла хорошо, он завершал сеанс этим не вполне, возможно, грамотным французским восклицанием.

Лида вздрогнула, вздохнула. Скелеты исчезли. Вместо них расхаживали по просторной мастерской настоящие и вполне живые Стас и Ефим…

Источник: «Ставропольская правда», 26 июля 2008 г.




Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив