ОБЗОР
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"


ОБЗОР

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

МЕМУАРЫ


2010 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2009 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2008 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2007 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2006 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2005 г.
   01  03    04   
   05   06    07 
   08   09    11  
   12

2004 г.
   01-03    04  
   05    06-07  
   08-09    10  
   11    12  

2003 г.
  02-08  09-10     11-12  

2002 г.
  05-08  10-11  

Небо Аустерлица

Автор этой публикации, кандидат биологических наук, родился и вырос в Ставрополе, учился в Москве, на родине бывает лишь наездами. Его специализация – сохранение редких, исчезающих пород рыб, поэтому много времени Валерий Викторович ШЕСТАКОВ проводит в экспедициях по Сибири и Дальнему Востоку. Увлекается литературой, любит классику и много пишет сам, однако писателем себя не считает. Свой любимый жанр он определил как «случай из жизни», имеющий художественный смысл. Дневники, биографическую прозу наш новый автор называет литературой будущего. Предлагаем вашему вниманию один из его первых рассказов.

В 1967 году я, второкурсник одного из столичных вузов, побывал в Чехословакии по так называемому «студенческому обмену». Говорили, что этот обмен придумали лично Брежнев и тогдашний чехословацкий руководитель Новотный. Якобы после одного дружеского за-столья Брежнев сказал Новотному: «Вот мы с тобой друг друга хорошо знаем, любим и уважаем. А как же наша молодежь? Надо дать ей возможность как следует подружиться». И вот после этого придумали студенческий обмен. Придумка была хорошая: сначала они приезжают к нам недели на три, мы их размещаем, кормим, развлекаем, показываем Москву, Ленинград, Золотое кольцо. Потом мы едем к ним на тот же срок, они нас кормят, развлекают, показывают свою страну. Выходило интересно и очень недорого. Мне моя поездка в Чехословакию обошлась, как сейчас помню, в 110 рублей, то есть в три месячные стипендии.

Чехи приняли нас очень хорошо. Особенно полюбился им руководитель нашей группы, доцент кафедры общей биологии Иван Сергеевич Поволяев. Человек он был пожилой, прошедший войну, контуженный как раз в боях за Прагу. От контузии у него остался нервный тик, который в минуты волнения просто не давал ему говорить. Лицо у него было простое, крестьянское, доброе, а ростом он был невелик, весь такой как бы кругленький, за что чехи прозвали его Бублинка. Мы долго не знали, что это собственно значит – ну, Бублинка и Бублинка, звучит забавно и вроде бы ласково. И только к середине поездки чехи объяснили мне по секрету, что «бублинка» - это пузырек в правильно сваренном пиве. Видимо, для чехов такие пузырьки означают нечто существенное и доброе.

Меня они выделяли из остальной группы за мой ставропольский выговор: южно-русское «г» звучит почти как «h» чешской речи. К примеру, «девушка» по-чешски – «holka». У наших северян, москвичей да питерцев это выходило либо как «голка», либо как «холка», и только я умел обратиться к чеш-ской девушке практически правильно. Вообще же наблюдать жизнь и быт славян очень интересно: временами наступает некое головокружение от постоянного узнавания – неузнавания. Что касается чехов, то очень точно, хотя и замысловато, общее впечатление от них выразила одна из наших студенток: «Очень похожи на нас, как если бы мы были немцы».

Все, что мы видели в Чехословакии, было такое аккуратное, умеренное, уютное. Не было там ничего выходящего за положенные пределы. Все будто заранее благоустроено – горы, леса, поля, озера, реки. Ни тундры, ни тайги, ни калмыцких степей, ни громады Кавказа, ни Белого моря в осенний шторм. Ничего чрезмерного. Ничего пугающего. Да, именно так – ничего пугающего.

И вот вдруг однажды вечером чехи заговорили, что завтра с утра мы поедем на «могилу мира». Что это за могила и почему в ней лежит весь мир, объяснить они не смогли. Никаких переводчиков у нас не было, поэтому все ждали чего-то малоприятного: склепы, плесень, могильный холод. Чешский язык вообще очень оптимистичный, даже игрушечный, но эта Mohila Mira звучала по-чешски гораздо более зловеще, чем по-русски.

Оказалось, однако, что Могила мира – это высокий сухой холм, на вершине которого стоит в виде шатра памятник людям, погибшим здесь 2 декабря 1805 года во время здешнего сражения при Аустерлице: французам, русским, австрийцам и прочим тогдашним европейцам.

Место это мне сразу понравилось, напомнив окрестности Ставрополя: высокий холм, степная трава, широкие дали, слева лесополоса, за которой спряталось местечко Славков, при австралийцах оно называлось Аустерлиц…

Нас повели в музей, небольшой домик сразу за памятником в тени трех больших старых вязов. В музее французские, русские, австрийские знамена, мундиры, сабли, ружья, барабаны. Пожилой улыбчивый чех на хорошем русском языке принялся объяснять нам, как все тут было 162 года назад, нахваливал доблесть русских воинов и поругивал бездарных австрийских генералов, из-за которых мы и проиграли тогда сражение.

Мне в музеях почему-то становится душно, вот и теперь я потихоньку переместился в задние ряды, а потом выскользнул за дверь.

Был теплый спокойный день середины лета. Пахло нагретой землей и какими-то знакомыми травами. Я подошел к тому месту, откуда видны были дали, змейка дороги, домики Славкова, щетинка лесополосы. Мне вдруг показалось, что я здесь уже был когда-то. Когда? Наверное, как принято сейчас говорить, в «прошлой жизни». Или это просто оттого, что все здесь напоминает холмы и дали Ставрополья? Мне вдруг захотелось, как в детстве, сбежать с вершины холма вниз – чтобы ветер шумел в ушах, а высокая трава хлестала по штанинам брюк.

Я оглянулся – наши все еще были в музее – перевел дух и побежал вниз, все быстрей и быстрей. Ах, как хорошо было бежать по склону холма, на вершине которого стоит Памятник Всем!

И тут я споткнулся. Споткнулся, упал, перекатился на спину, замер. Вокруг меня метелочками трав возвышались какие-то полевые цветы. А надо мной было небо. Высокое, в легких облаках погожего дня. Высокое небо. Небо Аустерлица!

Я вспомнил дождливую осень, два тяжелых тома «Войны и мира», которые отец мне подарил в день моего 14-летия. Я тогда любил Дюма, Майн Рида, Беляева, но вот почему-то взялся читать Толстого, постепенно увлекся и за месяц прочитал весь роман, и было в этом романе несколько мест, которые меня, не очень начитанного подростка, как-то особенно тогда поразили. Один из них – это когда Андрей Болконский, пытаясь остановить бегущих русских и спасти Кутузова, схватил знамя и кинулся с ним вперед, и тут его ударила в голову французская пуля. Он упал на спину и потом лежал, истекая кровью, и видел над собой вот это высокое небо Аустерлица.

«А вдруг я лежу теперь ровно на том же самом месте, на котором лежал, умирая, князь Андрей?» Мысль эта настолько меня удивила, что я решил лежать и лежать здесь, пока со мной не произойдет что-то важное. Я вспоминал роман «Война и мир», потом стал думать о русской литературе, о том, сколько в ней значительных, замечательных героев, представляющих русского человека. Подумал о чехах и о том, что у них в этом отношении небогато – один бравый солдат Швейк. Герой, конечно, симпатичный, но как-то… Не то что наши Андрей Болконский, Евгений Онегин, Лев Мышкин, Раскольников и…

А что же дальше? Дальше я вспомнил, что мимо меня должен проехать Наполеон со свитой. Он должен увидеть меня, тяжелораненого, лежащего рядом со знаменем, и сказать свое знаменитое: «Какая прекрасная смерть».

Наполеон, однако, не появился. Вместо этого я услышал какие-то крики и не сразу понял, что это зовут меня с вершины холма, где стоит Памятник Всем. Взволнованный Бублинка дергал лицом, чехи тихо сердились, мне было совестно, однако объяснить я никому ничего не мог.

Через неделю мы приехали в Прагу, жили там три дня, и однажды я случайно оказался рядом с большим, просто роскошным магазином «Русская книга». Зашел туда, поразился обилию самых вожделенных изданий, потом вспомнил холм, Могилу мира, траву, небо… Отыскал полки с Толстым – целых восемь полок сплошного Толстого! – взял первый том «Войны и мира», в самом конце которого – вот оно!

«Над ним не было ничего уже, кроме неба, - высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал», - подумал князь Андрей».

Источник: "Ставропольская правда", 17 января 2007 г.




Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив