ОБЗОР
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"


ОБЗОР

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

МЕМУАРЫ


2010 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2009 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2008 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2007 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2006 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2005 г.
   01  03    04   
   05   06    07 
   08   09    11  
   12

2004 г.
   01-03    04  
   05    06-07  
   08-09    10  
   11    12  

2003 г.
  02-08  09-10     11-12  

2002 г.
  05-08  10-11  

Последний день отпуска

Николай САХВАДЗЕ

Отпуск пришелся на май. Адам Михайлович поехал в Калугу. Там жила тетка по линии матери – седая бодрая старушка, которая любила цыганские песни и густые украинские борщи.

Когда в обед они садились за стол и с аппетитом ели огненно-рыжий, наваристый борщ, то обязательно слушали старые граммофонные пластинки с неизменным змеиным шипом.

«Звуки музыки способствуют пищеварению», - утверждала тетя.

Недели через две Адам Михайлович начал скучать и даже сожалеть, что приехал сюда. Побывав в музее истории космонавтики, чей серебристый купол был приметен издали, он изредка посещал кинотеатры и все чаще думал о том, что можно было бы провести долгожданный отпуск и веселее, но, боясь обидеть тетушку, маялся целый месяц.

Вечером, в последний день отпуска решил прогуляться по оживленной центральной улице. Здесь под сенью раскидистых деревьев протекала из года в год куртуазная жизнь поколений. В дни, как казалось ему, не такой уж далекой, но безвозвратной юности бдительные дружинники вылавливали на этой улице нарядных стиляг в брюках-«дудочках» и мини-юбках, вели в милицию, фотографировали и на- завтра вывешивали их фото на стенде «Комсомольского прожектора», который был установлен у парадной лестницы в бывшем сквере имени Сталина. Разъяснительные надписи пылких комсомольцев били с ватмана, как бронебойные снаряды: «Сегодня эти поклонники Запада отплясывают «буги-вуги», а завтра продадут Родину».

Адам Михайлович с легкой грустью наблюдал растревоженную жизнь людского муравейника. Время от времени именно в такие минуты посещали мысли о семейном уюте, о женской ласке и даже о ребячьем визге в тесно обставленной квартире, похожей на каюту океанского лайнера. Соленые брызги возможных неурядиц залетают в открытый иллюминатор, но суровое дыхание житейского моря лишь бодрит семейного человека. В то же время он не мог не понимать, что задумался об этом слишком поздно.

Подошел автобус. «Парк – Проездная», здесь была конечная остановка. Пассажиры с веселым оживлением покинули салон. Адам Михайлович вошел в опустевший автобус и устроился у окна. За деревьями полыхало электрическим светом, привычно грохотала музыкой, усердно шаркала парадной обувью неугомонная, нестареющая, привораживающая людей танцплощадка.

Адам Михайлович вздохнул… и почувствовал легкий приятный аромат духов. Он повернулся быстро, всем телом. Рядом деликатно присела молодая женщина в глухом светло-сером платье. Скромное пальто, короткая стрижка, милое личико – все это было настолько красиво, что у Адама Михайловича голова пошла кругом, а горло сдавил спазм, точно он глотнул неразведенного спирта.

К ним приблизилась кондукторша с потрепанной кожаной сумкой на выпуклом животе.

- Два билета. – Адам Михайлович протянул монету. Сидящая рядом женщина раскрыла сумочку. – Я взял, - сказал Адам Михайлович.

- Что? – она подняла голову, и от безмятежно-спокойных карих глаз у Адама Михайловича окончательно сбилось дыхание.

- Я взял вам билет, - стеснительно прошептал он.

- Спасибо.

Она почему-то не удивилась. Но глаза ее заблестели, и Адам Михайлович почувствовал себя таким молодым и глупым, что попроси эта женщина: петухом крикни – закричал бы, наверное.

Удивляясь столь возбужденному состоянию, А.М. сказал:

- Удивительный вечер, не правда ли?

- Да, - согласилась она приятным, с хрипотцой голосом. – Очень свежий хороший вечер.

- Вы, наверное, с работы?

- С работы, - ответила она.

- А я вот в отпуску, - сказал Адам Михайлович.

- Вам можно позавидовать.

Женщина мягко усмехнулась. От ее усмешки у Адама Михайловича потеплело внутри, словно его беспричинно похвалили. Это было почти забытое чувство, и оно придало ему уверенности.

- С вами случалось что-нибудь невероятное? – спросил он как-то кокетливо и смело, поражаясь самому себе и тем изменениям, которые происходили в нем.

- Не помню, - сказала женщина.

- А я в детстве видел гнома. Правда видел. В тот год я должен был впервые пойти в школу. Дело было в конце лета, он сидел на акации, рядом со скворечником. На нем был красный колпак, золотой кафтанчик, синие штанишки и башмаки. Теперь мне почему-то кажется, что башмаки были с крупными металлическими пряжками. Он сидел рядом со скворечней, большеголовый такой, задумчивый, печальный и чуть светился. Честное слово, светился. Я сначала думал, что это кукла, но тут он шевельнулся, выпрямился, посмотрел на меня жгучими глазами. Я испугался и бросился к своим друзьям Толику и Валерке Матвеевым. Но когда мы пришли, гнома не было, и братья долго звали меня вруном. Но я видел его на самом деле. Вы мне верите?

- Интересно, - задумчиво протянула женщина. – Очень интересно. А вы забавный.

Похоже, и ее захватил порыв наивной откровенности Адама Михайловича.

- А я два раза вены резала, - вдруг призналась она. - Первый раз в семнадцать лет, а через два года снова. Это, поверите ли, приятно… Абсолютное, лишенное нюансов, ни с чем не сравнимое чувство – уходить из жизни. Хотя где-то там, на дне сознания, все же теплится надежда, что тебя спасут.

- Судя по всему, вы расстались со столь опасной привычкой! – с замирающим сердцем предположил Адам Михайлович.

- Если б вас поместили в психбольницу… если бы кололи там больнючие уколы и били резиновым шлангом, если бы вы прошли полный курс принудительного лечения, вы бы тоже исполнили все, что бы они ни потребовали от вас. Да, разумеется, я больше не режу вены, потому что боюсь попасть в сумасшедший дом.

Она нахмурилась и съежилась, став на миг постаревшей и изможденной, как это происходит с колдуньями.

- Сейчас мне вставать, - с раздражением сказала она.

- Вас проводить?

- Я живу далеко. Там темно и страшно. Вы не боитесь? – отрывисто, с некоторым злорадством поинтересовалась она, как будто он был виноват перед ней в чем-то.

- Ну что вы, - сказал А.М., краснея. – Разрешите, я провожу вас.

Они сошли возле хлебозавода и спустились вниз, к Садовой улице.

Тут прорыли траншею, и они шли по высокой глинистой насыпи. Адам Михайлович поддерживал спутницу за локоть. Осмелев, он взял ее за руку и осторожно пожимал тонкие пальцы.

Женщина остановилась.

- А у вас есть деньги? – спросила она.

- Деньги? Деньги? – переспросил Адам Михайлович и, внутренне холодея, суетливо ответил: - Да, есть. Конечно, есть. У меня есть деньги.

- Сколько?

- Вот. – Адам Михайлович достал из бумажника все, что осталось от отпуска.

Женщина взяла деньги, скомкала и сунула в сумочку.

- Пойдемте, - сказала она.

Теперь они свернули направо в узкий проход между двумя заборами, так что идти приходилось боком.

«Ох, уж эти мне частные домовладельцы», - возбужденно и нервно думал Адам Михайлович.

Они вышли к питомнику. Вдали горела полоса огней. Дорога была в выбоинах. По обе стороны от дороги за ветхой проволочной оградой росли редколистые фруктовые деревья. Они были спрыснуты вонючей изумрудной гадостью и в темноте фосфоресцировали.

Адам Михайлович легонько, не дыша, потянул женщину за рукав.

- Здесь? Здесь?! – Она поморщилась. – Ну что вы?! Тут так противно пахнет. Нет-нет, пойдем дальше.

Она неожиданно ускорила шаг, и Адам Михайлович едва поспевал за ней. Он вовсе не собирался устанавливать рекорд скоростной ходьбы, но стеснялся попросить женщину идти чуть потише.

Вдруг впереди возник крепкий широкоплечий нерусский мужчина в белой тенниске. Женщина побежала. Земля была в твердых выбоинах, и каблучки ее стучали. Адам Михайлович насторожился. Но шага не сбавил.

- Миха! – сказала женщина. – Вот. Привязался. Не отстает. От самой остановки не отстает. Идет и идет следом.

Миха засопел, широко шагнул и с удовольствием ударил Адама Михайловича в слабо развитую челюсть. Адам Михайлович упал.

- Сволочь! – сказал Миха. – Еще раз увижу, убью.

- Хорошо, что ты меня встретил, - сказала женщина.

Она взяла его под руку.

Адам Михайлович привстал. Изо рта сочилась кровь, зубы ныли, как расковырянные пьяным стоматологом дупла. Всхлипывая, почувствовал под рукой гладкий бок булыжника, поднялся и изо всех сил метнул тяжелую каменюку в сторону удаляющихся обидчиков.

Раздался пронзительный короткий крик, оборвавшийся в самом начале, будто человеку заткнули рот. Адам Михайлович не понял, кто вскрикнул – мужчина или женщина.

Почти не помня себя, бросился в узкий проход между заборами. Свернул налево. Задыхаясь, побежал по насыпи. Траншею прорыли недавно, и ноги скользили по сухой непритоптанной земле. Раз правая нога подвернулась, А.М. едва не рухнул вниз, но, суматошно размахивая руками, удержался на краю траншеи.

На углу стояли парень и девушка. Парень обнимал ее за плечи. Увидев Адама Михайловича, девушка быстро отстранилась.

- Добрый вечер, - сказала она.

- Вечер добрый, - сказал парень.

Адам Михайлович не знал их, окончательно перепугался и припустил во весь дух.

Парень с девушкой засмеялись.

Возможно, следовало рассказать о том, как А.М. вышел в четверг на работу, как встретили его сослуживцы и как вообще прошла вся его дальнейшая жизнь? Но, припомнив дельный, решительный, изысканный совет поэта, прощаюсь со своим героем «В минуту злую для него…»

(Публикуется с сокращениями).

Источник: "Ставропольская правда", 21 августа 2004 г.




Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив