ОБЗОР
  обзор •  проза •  поэзия •  мемуары
 Литературная гостиная "СП"


ОБЗОР

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

МЕМУАРЫ


2010 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2009 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2008 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  



2007 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2006 г.
   01   02   03  
   04   05   06  
   07   08   09  
   10   11   12  

2005 г.
   01  03    04   
   05   06    07 
   08   09    11  
   12

2004 г.
   01-03    04  
   05    06-07  
   08-09    10  
   11    12  

2003 г.
  02-08  09-10     11-12  

2002 г.
  05-08  10-11  

Горькая шукшинская калина

Рассказ-воспоминание

Вадим ЧЕРНОВ

В конце 1960 года меня пригласили на бюро краевой писательской организации и предложили поступить на высшие сценарные курсы при ВГИКе. Великий неповторимый случай выпал на мою долю, и я, как был в стареньком костюме, без промедления вылетел в Москву на собеседование. Нас, абитуриентов, поселили в гостинице «Золотой колос», рядом с общежитием ВГИКа, по четыре человека в комнате. Каждый день мы ходили в Дом кино, смотрели фильмы, писали рецензии, общались с известными режиссерами, писателями, артистами. Вот там я и познакомился с похожим на колхозника «алтайцем» Шукшиным. Он был обут в сапоги, я - в велотуфли, и, наверное, мы оба довольно странно выглядели в роскошных помещениях Дома кино и Дома литераторов, где собиралась художественная элита тех времен.

Потом - уже в гостинице - говорили всю ночь напролет. Тема была одна - как доказать Москве, что российская глубинка способна рождать «быстрых разумом Невтонов» и что мы должны своего добиться рано или поздно. Одна шукшинская фраза на всю жизнь осталась в моей памяти: «Вадим, кино - это Молох»...

На высшие сценарные курсы я не поступил. Председатель приемной комиссии, черноватый и носатый, весьма знаменитый кинодеятель, вальяжно развалясь в кресле, объявил мне, что киноискусство во мне не нуждается.

Я был убит наповал, не хотел возвращаться в Ставрополь и пошел к Шелешневу, государственному тренеру по велоспорту, чтобы поплакаться ему в жилетку. Он добродушно посмеялся над моим горем:

- А ты напиши киносценарий про велогонщиков, жизнь которых знаешь «от и до».

Так я и сделал. За семнадцать дней написал драматическую киноповесть «Сто пятая жизнь Акбара», которую сразу же напечатали в «Альманахе Ставрополья». Более десятка документальных рассказов были приняты для публикации в «Литературной газете» и журнале «Октябрь» при содействии незабвенной памяти писателя Всеволода Анисимовича Кочетова. В 1963 году на семинаре молодых прозаиков России меня приняли в Союз писателей СССР.

В Москве я навестил Василия Макаровича, чтобы похвастаться своими первыми успехами. Он тяжело вздохнул: «Литературный мир добрее и демократичнее, чем киношный. Ты помнишь, я говорил, что кино - это Молох? Радуйся, что ушел от него. Я ведь тоже уйду однажды, потому и начал писать прозу...»

Первые рассказы Шукшина были напечатаны в «Октябре» при содействии все того же «черносотенца» Кочетова. Он писал о том, что очень хорошо знал - о сельских жителях родного Алтая. Впечатление большое! Но творческая интеллигенция, знаю, посмеивалась над «незатейливыми» опусами Василия, удивлялась, почему он, талантливый актер, выпускник элитного ВГИКа, полез в литературу?! Считала это блажью полного самомнения провинциала. А Шукшин упрямо шел своим путем, начал писать киносценарии и даже романы. Вскоре вышли его первые сборники «Сельские жители», «Там вдали» и «Характеры». Но жестокий киномолох не отпускал его от себя, поощряя и щедро награждая...

В 1969 году я неожиданно получил письмо от киевского режиссера Боголюбова, предлагавшего совместно с ним написать сценарий по моей повести «Тигр в алой майке», поставить фильм, а мне даже сыграть роль тренера Дика Соболева. В Москве, куда я вскоре вылетел, в Болшевском доме творчества меня ждали Боголюбов и сын какого-то большого начальника из Комитета кинематографии. «Ребята, - говорил сын, желавший стать соавтором будущего фильма, - без меня денег вам на съемки не дадут»...

Я начал искать встречи с Василием Макаровичем, ставшим своим человеком в ослепительном мире киношников, чтобы посоветоваться с ним.

Заключение Шукшина было жестоким: «Знаю этого типа. Будь от него подальше... он ведь кормится около таких провинциалов, как ты». Потом мы с ним немного посидели в ЦДЛ, пообедали, попили кофе. Он говорил, что мой Северный Кавказ напоминает ему Алтай. «Только Алтай лучше, - говорил он. - Приезжай, и ты в этом убедишься». А я приглашал Василия Макаровича в Ставрополь, не знал, что это моя последняя с ним встреча...

Шукшин приезжал на ставропольскую землю незадолго до смерти, встречался с людьми как автор фильма «Калина красная». Картину не хотели пускать в прокат - кому-то в верхах показалось странным, что знаменитый писатель, режиссер и актер, обласканный властями, лауреат различных премий сделал героем человека, вышедшего из тюрьмы, и сам сыграл его. И полетели в Шукшина стрелы. Это у нас всегда умели делать...

Когда он отдыхал и лечился в Железноводске, меня в Ставрополе не было - уехал в Переделкино на семинар молодых очеркистов. Там же я впервые увидел «Калину красную». На всех писателей, находившихся в Переделкино, она произвела оглушающее впечатление. Судьба Прокудина напоминала судьбу самого Шукшина, хотя Шукшин никогда не сидел в тюрьме, никогда не был трактористом и со стороны казался человеком, получившим от жизни все: славу, деньги, почет... А он, оказывается, жил среди нас, как в тюрьме, мечтал о свободе, тосковал по величественному просторному Алтаю. Какие сны снились ему? Наверное, река Катунь и родное село...

В 1989-м я побывал на родине Шукшина по приглашению его учеников - поэта Геннадия Панова и прозаика Вячеслава Сукачева, убедился, что Алтайский край действительно похож на Ставрополье. Понимаю, что всякий кулик свое болото хвалит, и все равно думаю, что моя родина, Василий Макарович, лучше! Но и твоя хороша! Да ведь они, наши родные места, в конечном счете, часть великой России, и наш русский народ един и на юге, и на севере, и на западе, и на востоке даже в наше отчаянное время.

Шукшина нет на свете уже тридцать лет, но народ, из которого он вышел и который прославил в своих произведениях, помнит его и всегда будет помнить. Он - наша гордость и совесть, самородок. «А самородок - это кусок золота, редкость», - говорит в шукшинском рассказе «Одни» шорник Антип Калачников, больше всего на свете любивший играть на балалайке. Жена Марфа «всю жизнь воевала с антиповой балалайкой. Один раз дошло до того, что она в гневе кинула ее в огонь, в печку. Побледневший Антип стоял и смотрел, как она горит». Потом пошел во двор, взял топор и изрубил на мелкие кусочки все заготовки хомутов, все сбруи, седла и уздечки»... И пил неделю. «Потом пришел, повесил на стену новую балалайку и сел за работу. Больше Марфа никогда не касалась балалайки».

Глубинную правоту Шукшина я понял, когда прочитал биографию Хемингуэя, узнал, что однажды его мать Мэри сожгла индейские стрелы, которые всю жизнь собирал отец писателя. После этого он, врач по профессии, замкнулся в себе и вскоре застрелился.

Рассказ «Одни», написанный за десять лет до смерти Василия Макаровича, оказался пророческим. И вот почему, как я считаю. Кто-то не просто трогал «нечто неизвестное, святое» в Шукшине, а начал его пинать, топтать ногами в последний год его жизни. Писатель, как Антип, образно говоря, «запил», потом «купил новую балалайку», скажем по-другому, создал «Калину красную». В прокат фильм долго не выпускали и... сердце Шукшина не выдержало...

Источник: "Ставропольская правда", 26 июля 2004 г.




Главная | Новости | Свежий выпуск | Архив