Жизнь измеряется дружбой

Владимир ГНЕУШЕВ

В 1963 году в городе Черкесске увидела свет книга «Тайна Марухского ледника». Она вышла небывалым для провинциального издательства тиражом 120 тысяч экземпляров и разошлась практически мгновенно на огромной территории страны. В адрес авторов и издательства пошли потоки писем, в которых читатели просили и требовали продолжения расследования событий, происшедших во время Великой Отечественной войны на высокогорных перевалах Большого Кавказа. Конечно, по случайному, но тем не менее странному совпадению, этим событиям к тому времени исполнилось ровно 20 лет.

Главным энтузиастом издания книги и развития последующих действий стал первый секретарь обкома партии Николай Михайлович Лыжин. Сам бывший активный участник партизанского движения в Белоруссии, руководивший подпольным обкомом комсомола. И к бывшим фронтовикам он относился, я бы сказал, свято. Неудивительно, что именно он стал инициатором и главным организатором массового подъема на Марухский перевал представителей молодежи страны в том же 63-м году. На восхождение прибыли более двух тысяч молодых людей и несколько десятков бывших высокогорных воинов, не о каждом из которых думалось, что через 20 лет после ледовых сражений они смогут подняться туда. Но они поднялись все, даже безногие, опираясь на сильные молодые плечи детей и внуков.

Один, можно сказать, личный эпизод мне запомнился особо, потому что связан он с Андреем Лаврентьевичем Попутько.

Мы решили идти вместе со всеми до самого Сухума, но в разных отрядах, чтобы больше завести знакомств. Но до перевала, пока всем не до разговоров, двигаться рядом, чтобы в случае нужды помочь друг другу. Горы высокие, а годы беспощадные.

Николай Михайлович план наш одобрил, добавив, что колонну ведут опытные альпинисты. Врачами восходители тоже обеспечены.

Солнце уже скатилось с вершины Марух-Баши, когда колонна форсировала горную речку Аксау и начала штурмовать крутой подъем к Марухскому леднику. Штаб решил поднять людей как можно выше к леднику, чтобы на следующее утро пересечь его и штурмом взять перевал. Режим был не слишком щадящим, и я, поглядывая на Андрея, видел, что он порой слишком жадно вдыхал воздух, а лицо вытирал мокрым платком. Но помалкивал, чтобы не дать ему расслабиться еще сильнее. Так и шли, прислушиваясь к спокойным командам инструкторов, которые сновали вдоль тропы. Когда начало темнеть, прозвучала команда к привалу. Инструкторы с автоматической сноровкой стали воздвигать палатки для ветеранов, возле которых решили и мы поселиться, как вдруг Андрей сказал:

- Володя, ты иди дальше, а я вернусь, буду ждать тебя в Черкесске.

- Может, врача позвать? - спросил я.

- Не надо, валидол у меня есть, а вниз идти не тяжело, успею до темноты…

Я знал, что в горах темнеет непредсказуемо быстро, но отговаривать не стал, только сунул ему электрический фонарь с немецким рефрактором, специально приобретенный в Москве для этого похода. Андрей посопротивлялся, но фонарь взял. Все так же трудно дыша, он медленно двинулся вниз, опираясь на толстую палку.

- Куда это вы, Андрей Лаврентьевич? - спросил знакомый по Домбаю инструктор.

- Да по личным делам, - успокоил я инструктора. – Скоро он вернется. Я его тут подожду.

Инструктор ушел. Я присел на ближний камень, который уже успел остыть от дневного тепла. И сидел, размышляя о быстротечности времени, даже не подозревая, что обещание, данное инструктору, исполнится столь не-ожиданно.

Я все сидел на камне, хотя меня уже дважды звали, соблазняя походным ужином. Планировал, с кем буду разговаривать завтра в первую очередь. Несколько человек прошли мимо меня, ведя приглушенный разговор и посвечивая фонариком на тропу. Вдруг самый большой из них, светя мощным рефрактором, отделился от группы, подошел к нашей палатке и громко спросил:

- А Гнеушев здесь?

- Да где-то здесь был, - ответили ему.

Голос вроде Андрея, но слишком бодрый, слишком свежий для него. Ведь совсем недавно, вот здесь, задыхаясь и держась за сердце, сидел он.

- До девчат, видно, подался, - отозвался кто-то из палатки. – Вон они как песней заливаются.

Метрах в 30 девчата из Зеленчукского райкома комсомола действительно душевно выводили «Бьется в тесной печурке огонь».

- Андрей, - кинулся я к нему. – Что случилось? Почему вернулся?

- Сейчас расскажу, сейчас, - весело сказал Андрей. - Вниз я спустился довольно быстро, хотя в нескольких местах и на пятой точке пришлось скользить. Страшновато было. Но видны костры внизу, там люди, есть кого позвать на помощь. Это поддерживало. Я ведь первый раз в горах шел в одиночестве, неуютно себя чувствовал, честно говоря. За этими опасениями перестал обращать внимание на сердце. Вспомнил о нем уже на ровном месте, у реки. Прислушался: стучит, но боль ушла. И тут прямо на Николая Михайловича напоролся. Он страшно удивился:

- Ты почему здесь? Что случилось?

- Да вот, сердце забарахлило, видно, не судьба мне идти со всеми.

- Не судьба-а-а! – протянул Николай Михайлович вроде бы сочувственно.

Но я ведь его хорошо знаю: это как молния перед громом.

– А у них – судьба? - одной рукой он вцепился в куртку, а другой махнул в сторону ледника, где еще немало ребят подо льдом лежат.

- Ты же фронтовик, Андрей! – говорил он тихо. – Ты же боевых братьев сейчас покинул. Они там насмерть оборону держали. А ты, не дойдя до них, назад повернул. Знаешь, как это называется?

И замолчал. И веришь, Володя, у меня даже хлынули слезы. Николай Михайлович все понял. Приобняв меня, сказал: «Возвращайся! Вот эти парни пойдут с тобою. Ты будто бы за ними спускался. Ясно?». Он подозвал парней и сказал им: «Вот с Андреем Лаврентьевичем пойдете». Те молча кивнули.

* * *

Когда стало ясно, что характер болезни Андрея Лаврентьевича стал предельно серьезным, мы с телефонных звонков перешли на письма. Незадолго до смерти я отправил ему в меру шутливое послание. К письму приложил фотографию, на которой сижу в обнимку с бульмастифом по имени Макс. На обороте поместил небольшое стихотворение также шутливого содержания. Оно-то и привело А.Л. к некоторому улучшению духовного состояния, что видно из его ответного письма.

«С подбитыми тобой итогами жизни нашей согласен. А также и с тем, что прожить обязаны по возможности без обиды на судьбу. Спасибо за предложенную помощь. Друзья меня не оставляют, часто заходят и звонят. В первые дни нового года пожаловал ко мне поэт Сергей Рыбалко с женой, с гитарой, с новыми книгами стихов и даже с поллитрой. Поставили столик возле кровати и отмечали Новый год, а я глотал слюнки. Часто звонят ставропольчане, не говоря уже о пятигорчанах.

Обнимаю тебя крепко. Привет семье. Андрей».

…Многие приметам не верят, а ведь они часто говорят правдиво, если не разуму, так душе. В день похорон Андрея погода внезапно весьма круто изменилась: стало сумрачно, почти темно. Полетел густой, мокрый, необходимый для наступающей весны снег. Небо плакало. Но как только гроб скрылся под землей, тучи разошлись, выглянуло и засияло воистину весеннее солнце, согревая для новой жизни прекрасную нашу землю.

Жизнь коротка, даже если она длится долго. Потому, наверное, вспомнилась мне там, над раскрытой ямой, горская поговорка: «Земное бытие наше нужно измерять не годами жизни, а часами дружбы». Это сказано справедливо. Ибо только при таком условии мы можем рассчитывать на действительно долгую память.

* * *

Источник: "Ставропольская правда", 16 марта 2004 г.