Утренний луч солнца озарил светом церковь Святого Давида на Мтацминде, сбежал вниз лесистым склоном, достиг города, поскакал зайчиком по крышам домов, кронам деревьев, за-глянул в открытое окно, осветил небольшую комнату, скользнул по пестрому персидскому ковру и запутался в волнах темных вьющихся волос спящего человека.
Пушкин лежал на низкой кушетке, покрытой белоснежной простыней. Рядом на столике неровным пламенем тлела сальная свеча, возле овальной чернильницы были разбросаны с полдюжины перьев, исписанные листки бумаги, в углу стояли плетеный стул и этажерка из красного дерева, где в беспорядке громоздились книги, топографические карты, чертежи и таблицы. Накануне Александр Сергеевич допоздна работал с бумагами, потом долго не мог заснуть. Августовские ночи, сменяющие удушающую жару, не приносили прохлады. Пять дней пребывания в Тифлисе запомнились посещением званых обедов и ужинов, приятными встречами и оживленными беседами в садах при звуках музыки и песен.
Он остановился в здании военно-инженерного ведомства, там две комнаты занимал полковник Вольховский, или Суворочка, как его называли в Царскосельском лицее, где они прожили с Пушкиным бок о бок шесть лет. По окончании Владимир поступил на военную службу. Пушкин встретился с ним в лагере за Карсом, на берегу Карс-Чая. Был там обросшим бородой и измученным походными заботами. Владимир Дмитриевич не часто заезжал в столицу Грузии; шла война с турками, и должность Вольховского - главного обер-квартирмейстера Отдельного кавказского корпуса требовала постоянного присутствия в войсках.
Пушкин принял предложение лицейского товарища поселиться в тифлисской квартире на обратном пути из Арзерума.
Яркое солнце заставило Александра Сергеевича открыть глаза и встать. Сразу решил: «Первый визит к Ахвердовым, потом на могилу Грибоедова». Пересек Эриванскую площадь и стал энергично подниматься в Салалаки по улице, вымощенной булыжным камнем. На плоской кровле близлежащего дома, устланной циновками, молодые женщины с длинными спадающими до пояса волосами разговаривали между собой. Проходя мимо них, он перехватил выразительный взгляд, приветливо улыбнулся в ответ.
Большой каменный дом Ахвердовых занимал подгорную часть, имел семь сажен длины по фасаду, мезонин, веранду с резными перилами, к входу вела лестница в пять-шесть ступеней. За домом раскинулся обширный фруктовый и виноградный сад. Хозяйка дома, Прасковья Николаевна Арсеньева, вышла в Петербурге замуж за кавказца-генерала Федора Исаевича Ахвердова и в 1816 году вместе с ним переехала в Тифлис. Спустя четыре года мужа не стало, и на нее легли заботы о детях. Двое, Софья и Егор, остались от первого брака Ахвердова, а маленькая Дашенька была их общим ребенком. В апреле 1827-го Софья обвенчалась с генералом Н. Муравьевым, командиром гренадерской бригады, у которого сейчас служил ее брат Егор. Пушкин виделся с ним и спешил передать родным последние известия. Сам Николай Николаевич регулярно посылал письма, извинялся, что задерживается, и клятвенно обещал вернуться в Тифлис по окончании войны.
Пушкин взбежал по ступенькам и тихонько отворил дверь. Увидев гостя, Прасковья Николаевна пошла навстречу. Они радостно обнялись, сели в гостиной у рояля.
- А где дети? - поинтересовался Александр Сергеевич.
- В саду, сейчас крикну, - ответила хозяйка.
Спустя минуту вбежала Даша, двенадцатилетний подросток, за ней степенно вошла Софья, располневшая, в положении на последнем месяце, ведя за руку девочку двух лет.
- Дочка Наташенька, - смущенно улыбнулась гостю.
- Теперь ждем сына, - пояснила Прасковья Николаевна.
- Да, хорош будет подарок Николаю Николаевичу, - со смехом сказал Пушкин и, взяв на руки Наташу, заметил:
- Копия отец, такая же курносая, - продолжил далее: - Пришел проститься. Завтра в путь, на кавказские минеральные воды. Возьму курс, а после лечения, домой, на север.
Поговорили о войне, очевидцем которой оказался и Пушкин, затем вспомнили петербургских знакомых, наконец затронули то, что волновало обоих. Прасковья Николаевна тяжело вздохнула:
- Чавчавадзевы жили рядом, через ручей, снимали флигель. Летом выезжали в свое имение. Маленькие княжны Нина и Катя нам как родные, постоянно играли в нашем доме. - Ахвердова дотронулась до рояля: - А когда приходил Грибоедов, все оживлялось. Он чувствовал себя здесь очень свободно, отдыхая душой. Милый Саша почти всегда играл для девочек что-нибудь красивое...
Хоронили Александра 18 июля. Вся гора Давида покрылась народом. У нас сверху, из мезонина, было видно. Неделю спустя князь Александр Чавчавадзе увез дочь в Цинандали. Такое горе легче пережить в деревне. - Прасковья Николаевна замолчала, вытерла слезу.
Вышли в благоухающий, ухоженный сад. Желто-розовые виноградные гроздья весело блестели на солнце. После обеда Пушкин попрощался с гостеприимными Ахвердовыми и поспешил к церкви Св. Давида. Протоптанная широкая тропа, слишком крутая для лошадей и экипажей, петляя, забирала вверх. Александр Сергеевич подошел к могиле. Свеженасыпанный земляной холм, полностью покрытый увядшими цветами, безмолвствовал о недавней утрате. У поэта вырвался скорбный стон. Усилием воли сдержал слезы. Вчера он побывал в Сионском соборе, где венчались Грибоедов и Нина. Под сводами купола живо представил, как светились глаза влюбленных от счастья...
* * *
Внизу, в широкой долине, простирался древний, разноязычный Тифлис, который прекрасно знал и любил Грибоедов. Дома, расставленные как попало, кривыми нитями спускались к майдану, ниже серебристой змейкой застыла Кура. Воздух над городом раскалился, легкий ветерок, овевая Давидову гору, дохнул полдневным жаром. Пушкин начал медленно спускаться, не разбирая тропы. Колючие кусты иссиня-черной ежевики цеплялись за ноги, не давали идти. Остаток дня он провел в приготовлениях к отъезду.
Утром шестого августа Александр Сергеевич покинул город. До Московской заставы его провожал верховой офицер из штаба, дальше началась Военно-Грузинская дорога с верстовыми столбами. Лошади, почуяв свободу, набрали бег и пошли рысью. Постепенно холмы перешли в высокое предгорье, а за Душети, где Пушкин переночевал, все четче проступала гряда величественных снежных вершин. К вечеру второго дня он прикатил в Квешети к местному приставу Борису Гавриловичу Чиляеву (Бабане Чиладзе), который любезно принимал Пушкина в конце мая. Это здесь родились дивные строки:
«На холмах Грузии лежит ночная мгла.
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко, печаль моя
светла...»
Дом стоял не на берегу, а чуть поодаль, примыкал к скалистому уступу, в окружении вечнозеленых дубов. Чиляев встретил поэта как старого знакомого. Ближе к ночи хлынул ливень с грозой, потянуло холодом, но Пушкин, утомленный дневным переходом, крепко спал. Встав рано утром, увидел, как с неба, затянутого серым покрывалом облаков, продолжал накрапывать дождь. Во дворе Чиляев, жестикулируя, что-то объяснял немолодому грузину. Перевел Пушкину:
- Поедете верхней дорогой. Арагва поднялась, и вода пошла через мост. Выше по течению есть переправа. Человек знает, - он повернулся к грузину.
- Мевици (я знаю. - груз.), - подтвердил собеседник.
За невысокой изгородью стояла запряженная коляска, лошади смирно дремали в ожидании команды. Вскоре путники тронулись с места и скрылись за ближайшим поворотом...
В это время по Кайшаурской долине в сторону Квешетской почтовой станции в сопровождении фельдъегеря, ехал Александр Бестужев. По особому высочайшему повелению декабрист провел на поселении в Якутске полтора года. Вымолил перевод на Кавказ и спешил на войну с твердой уверенностью, что сможет начать жизнь сызнова. Представлял, какая замечательная возможность ему открывается. Рассчитывал получить офицерский чин, а за ним отставку. Не подозревал, что ждать исполнения первого желания ему придется семь лет, а второе и вовсе не исполнится. Но теперь, после двух месяцев пути, волнение его возросло, а при виде Кавказских гор восторг усилился.
В глазах Чиляева отразилось крайнее удивление, когда он увидел спрыгнувшего с повозки мужчину высокого роста, с красивыми чертами лица.
- Бестужев, честное слово, Бестужев!
- Да, Борис, мне сказали, что ты здесь начальник.
Они расцеловались. Подошел фельдъегерь, представился прапорщиком Богомоловым и, отряхивая пыль, озабоченно добавил:
- Намучились мы с переправой. Сперва ждали схода воды, затем по скользкому мосту перегоняли отару овец. Дождь мочил нас от Владикавказа!
- А Пушкин здесь? - спросил Бестужев.
- Нет, часа два назад я отправил его с провожатым по верхней дороге. Вы разминулись, - пояснил Чиляев.
- Вот досада, - с горечью бросил декабрист и, готовый разрыдаться, отошел в сторону.
Борис Гаврилович, утешая, обнял друга.
- Третий месяц на перекладных. Мчусь из Якутска рядовым в действующую заслуживать прощение. Есть надежда изменить судьбу, - карие глаза Бестужева блеснули.
Друзья зашли в дом, сели за накрытый стол, помянули ушедших из жизни однокашников по Горному кадетскому корпусу.
* * *
- Затем, - продолжил Чиляев, - ты, Александр, знаешь, я служил в Финляндском полку. Редко, но виделись, а в 26-м году штабс-капитаном перевелся на Кавказ, потянуло в родные места. Я ведь из Душети, верст 60 отсюда. Будешь проезжать. Воевал с персами, был в плену в Тавризе. С 1828-го по распоряжению Паскевича служу правителем горских народов по Военно-Грузинской дороге, - закончил свой рассказ Борис Гаврилович.
Дождь прекратился. И в разрывах мохнатых облаков заголубело небо. Чиляев дал несколько тифлисских адресов, провожая, проехал верхом с полверсты, наконец, простился, благословил Бестужева на удачу, потом долго всматривался в уходящую вдаль долину.
В Тифлисе декабрист, воспользовавшись одним из адресов, устроился на квартире. В штабе корпуса получил направление в 41-й егерский полк.
Утром, в день отъезда, Бестужев проснулся от колокольного звона, напомнившего о наступлении Успения. Перед отправлением собрался написать пару писем. Сел за стол, сжал в пальцах перо, обмакнул и на бумагу легли строки Полевому в Москву.
«Николай Алексеевич!
...Давно ли, часто ли вы с Пушкиным? Мне он очень любопытен; я не сержусь на него именно потому, что его люблю. Скажете, что нет судьбы! Я сломя голову скакал по утесам Кавказа, встретя его повозку: мне сказали, что он у Бориса Чиляева, моего старого однокашника; спешу, приезжаю, где он?.. Сейчас лишь уехал, и, как нарочно, ему дали провожатого по новой околесной дороге, так что он со мной и не встретился! Я рвал на себе волосы с досады, - сколько вещей я бы ему высказал, сколько узнал бы от него, и случай развел нас на долгие, и может быть, на бесконечные годы...»
Закончив писать, откинулся в кресле, закурил трубку. Мыслями Александр Александрович был на войне, где дрались с турками его младшие братья, такие же изгнанники-декабристы, как и он. При мысли о Павле и Петре Бестужев улыбнулся, зажмурил глаза, предвкушая после многих лет разлуки скорое свидание с родичами. Открыл окно. Город, наполненный незнакомыми звуками, жил своей жизнью. Звон колоколов продолжался. Христианский народ тянулся в храмы. Стройные кипарисы отбрасывали утренние тени. Высоко над Тифлисом золотился купол церкви Св. Давида.
* * *
)