ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Несостоявшаяся встреча

Памяти Александра Сергеевича Пушкина

Виктор КРАВЧЕНКО

Быль

Памяти Александра Сергеевича Пушкина Утренний луч солнца озарил светом церковь Святого Давида на Мтацминде, сбежал вниз лесистым склоном, достиг города, поскакал зайчиком по крышам домов, кронам деревьев, за-глянул в открытое окно, осветил небольшую комнату, скользнул по пестрому персидскому ковру и запутался в волнах темных вьющихся волос спящего человека.

Пушкин лежал на низкой кушетке, покрытой белоснежной простыней. Рядом на столике неровным пламенем тлела сальная свеча, возле овальной чернильницы были разбросаны с полдюжины перьев, исписанные листки бумаги, в углу стояли плетеный стул и этажерка из красного дерева, где в беспорядке громоздились книги, топографические карты, чертежи и таблицы. Накануне Александр Сергеевич допоздна работал с бумагами, потом долго не мог заснуть. Августовские ночи, сменяющие удушающую жару, не приносили прохлады. Пять дней пребывания в Тифлисе запомнились посещением званых обедов и ужинов, приятными встречами и оживленными беседами в садах при звуках музыки и песен.

Он остановился в здании военно-инженерного ведомства, там две комнаты занимал полковник Вольховский, или Суворочка, как его называли в Царскосельском лицее, где они прожили с Пушкиным бок о бок шесть лет. По окончании Владимир поступил на военную службу. Пушкин встретился с ним в лагере за Карсом, на берегу Карс-Чая. Был там обросшим бородой и измученным походными заботами. Владимир Дмитриевич не часто заезжал в столицу Грузии; шла война с турками, и должность Вольховского - главного обер-квартирмейстера Отдельного кавказского корпуса требовала постоянного присутствия в войсках.

Пушкин принял предложение лицейского товарища поселиться в тифлисской квартире на обратном пути из Арзерума.

Яркое солнце заставило Александра Сергеевича открыть глаза и встать. Сразу решил: «Первый визит к Ахвердовым, потом на могилу Грибоедова». Пересек Эриванскую площадь и стал энергично подниматься в Салалаки по улице, вымощенной булыжным камнем. На плоской кровле близлежащего дома, устланной циновками, молодые женщины с длинными спадающими до пояса волосами разговаривали между собой. Проходя мимо них, он перехватил выразительный взгляд, приветливо улыбнулся в ответ.

Большой каменный дом Ахвердовых занимал подгорную часть, имел семь сажен длины по фасаду, мезонин, веранду с резными перилами, к входу вела лестница в пять-шесть ступеней. За домом раскинулся обширный фруктовый и виноградный сад. Хозяйка дома, Прасковья Николаевна Арсеньева, вышла в Петербурге замуж за кавказца-генерала Федора Исаевича Ахвердова и в 1816 году вместе с ним переехала в Тифлис. Спустя четыре года мужа не стало, и на нее легли заботы о детях. Двое, Софья и Егор, остались от первого брака Ахвердова, а маленькая Дашенька была их общим ребенком. В апреле 1827-го Софья обвенчалась с генералом Н. Муравьевым, командиром гренадерской бригады, у которого сейчас служил ее брат Егор. Пушкин виделся с ним и спешил передать родным последние известия. Сам Николай Николаевич регулярно посылал письма, извинялся, что задерживается, и клятвенно обещал вернуться в Тифлис по окончании войны.

Пушкин взбежал по ступенькам и тихонько отворил дверь. Увидев гостя, Прасковья Николаевна пошла навстречу. Они радостно обнялись, сели в гостиной у рояля.

- А где дети? - поинтересовался Александр Сергеевич.

- В саду, сейчас крикну, - ответила хозяйка.

Спустя минуту вбежала Даша, двенадцатилетний подросток, за ней степенно вошла Софья, располневшая, в положении на последнем месяце, ведя за руку девочку двух лет.

- Дочка Наташенька, - смущенно улыбнулась гостю.

- Теперь ждем сына, - пояснила Прасковья Николаевна.

- Да, хорош будет подарок Николаю Николаевичу, - со смехом сказал Пушкин и, взяв на руки Наташу, заметил:

- Копия отец, такая же курносая, - продолжил далее: - Пришел проститься. Завтра в путь, на кавказские минеральные воды. Возьму курс, а после лечения, домой, на север.

Поговорили о войне, очевидцем которой оказался и Пушкин, затем вспомнили петербургских знакомых, наконец затронули то, что волновало обоих. Прасковья Николаевна тяжело вздохнула:

- Чавчавадзевы жили рядом, через ручей, снимали флигель. Летом выезжали в свое имение. Маленькие княжны Нина и Катя нам как родные, постоянно играли в нашем доме. - Ахвердова дотронулась до рояля: - А когда приходил Грибоедов, все оживлялось. Он чувствовал себя здесь очень свободно, отдыхая душой. Милый Саша почти всегда играл для девочек что-нибудь красивое...

Хоронили Александра 18 июля. Вся гора Давида покрылась народом. У нас сверху, из мезонина, было видно. Неделю спустя князь Александр Чавчавадзе увез дочь в Цинандали. Такое горе легче пережить в деревне. - Прасковья Николаевна замолчала, вытерла слезу.

Вышли в благоухающий, ухоженный сад. Желто-розовые виноградные гроздья весело блестели на солнце. После обеда Пушкин попрощался с гостеприимными Ахвердовыми и поспешил к церкви Св. Давида. Протоптанная широкая тропа, слишком крутая для лошадей и экипажей, петляя, забирала вверх. Александр Сергеевич подошел к могиле. Свеженасыпанный земляной холм, полностью покрытый увядшими цветами, безмолвствовал о недавней утрате. У поэта вырвался скорбный стон. Усилием воли сдержал слезы. Вчера он побывал в Сионском соборе, где венчались Грибоедов и Нина. Под сводами купола живо представил, как светились глаза влюбленных от счастья...

* * *

Внизу, в широкой долине, простирался древний, разноязычный Тифлис, который прекрасно знал и любил Грибоедов. Дома, расставленные как попало, кривыми нитями спускались к майдану, ниже серебристой змейкой застыла Кура. Воздух над городом раскалился, легкий ветерок, овевая Давидову гору, дохнул полдневным жаром. Пушкин начал медленно спускаться, не разбирая тропы. Колючие кусты иссиня-черной ежевики цеплялись за ноги, не давали идти. Остаток дня он провел в приготовлениях к отъезду.

Утром шестого августа Александр Сергеевич покинул город. До Московской заставы его провожал верховой офицер из штаба, дальше началась Военно-Грузинская дорога с верстовыми столбами. Лошади, почуяв свободу, набрали бег и пошли рысью. Постепенно холмы перешли в высокое предгорье, а за Душети, где Пушкин переночевал, все четче проступала гряда величественных снежных вершин. К вечеру второго дня он прикатил в Квешети к местному приставу Борису Гавриловичу Чиляеву (Бабане Чиладзе), который любезно принимал Пушкина в конце мая. Это здесь родились дивные строки:

«На холмах Грузии лежит ночная мгла. 
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко, печаль моя 
                          светла...»

Дом стоял не на берегу, а чуть поодаль, примыкал к скалистому уступу, в окружении вечнозеленых дубов. Чиляев встретил поэта как старого знакомого. Ближе к ночи хлынул ливень с грозой, потянуло холодом, но Пушкин, утомленный дневным переходом, крепко спал. Встав рано утром, увидел, как с неба, затянутого серым покрывалом облаков, продолжал накрапывать дождь. Во дворе Чиляев, жестикулируя, что-то объяснял немолодому грузину. Перевел Пушкину:

- Поедете верхней дорогой. Арагва поднялась, и вода пошла через мост. Выше по течению есть переправа. Человек знает, - он повернулся к грузину.

- Мевици (я знаю. - груз.), - подтвердил собеседник.

За невысокой изгородью стояла запряженная коляска, лошади смирно дремали в ожидании команды. Вскоре путники тронулись с места и скрылись за ближайшим поворотом...

В это время по Кайшаурской долине в сторону Квешетской почтовой станции в сопровождении фельдъегеря, ехал Александр Бестужев. По особому высочайшему повелению декабрист провел на поселении в Якутске полтора года. Вымолил перевод на Кавказ и спешил на войну с твердой уверенностью, что сможет начать жизнь сызнова. Представлял, какая замечательная возможность ему открывается. Рассчитывал получить офицерский чин, а за ним отставку. Не подозревал, что ждать исполнения первого желания ему придется семь лет, а второе и вовсе не исполнится. Но теперь, после двух месяцев пути, волнение его возросло, а при виде Кавказских гор восторг усилился.

В глазах Чиляева отразилось крайнее удивление, когда он увидел спрыгнувшего с повозки мужчину высокого роста, с красивыми чертами лица.

- Бестужев, честное слово, Бестужев!

- Да, Борис, мне сказали, что ты здесь начальник.

Они расцеловались. Подошел фельдъегерь, представился прапорщиком Богомоловым и, отряхивая пыль, озабоченно добавил:

- Намучились мы с переправой. Сперва ждали схода воды, затем по скользкому мосту перегоняли отару овец. Дождь мочил нас от Владикавказа!

- А Пушкин здесь? - спросил Бестужев.

- Нет, часа два назад я отправил его с провожатым по верхней дороге. Вы разминулись, - пояснил Чиляев.

- Вот досада, - с горечью бросил декабрист и, готовый разрыдаться, отошел в сторону.

Борис Гаврилович, утешая, обнял друга.

- Третий месяц на перекладных. Мчусь из Якутска рядовым в действующую заслуживать прощение. Есть надежда изменить судьбу, - карие глаза Бестужева блеснули.

Друзья зашли в дом, сели за накрытый стол, помянули ушедших из жизни однокашников по Горному кадетскому корпусу.

* * *

- Затем, - продолжил Чиляев, - ты, Александр, знаешь, я служил в Финляндском полку. Редко, но виделись, а в 26-м году штабс-капитаном перевелся на Кавказ, потянуло в родные места. Я ведь из Душети, верст 60 отсюда. Будешь проезжать. Воевал с персами, был в плену в Тавризе. С 1828-го по распоряжению Паскевича служу правителем горских народов по Военно-Грузинской дороге, - закончил свой рассказ Борис Гаврилович.

Дождь прекратился. И в разрывах мохнатых облаков заголубело небо. Чиляев дал несколько тифлисских адресов, провожая, проехал верхом с полверсты, наконец, простился, благословил Бестужева на удачу, потом долго всматривался в уходящую вдаль долину.

В Тифлисе декабрист, воспользовавшись одним из адресов, устроился на квартире. В штабе корпуса получил направление в 41-й егерский полк.

Утром, в день отъезда, Бестужев проснулся от колокольного звона, напомнившего о наступлении Успения. Перед отправлением собрался написать пару писем. Сел за стол, сжал в пальцах перо, обмакнул и на бумагу легли строки Полевому в Москву.

«Николай Алексеевич!

...Давно ли, часто ли вы с Пушкиным? Мне он очень любопытен; я не сержусь на него именно потому, что его люблю. Скажете, что нет судьбы! Я сломя голову скакал по утесам Кавказа, встретя его повозку: мне сказали, что он у Бориса Чиляева, моего старого однокашника; спешу, приезжаю, где он?.. Сейчас лишь уехал, и, как нарочно, ему дали провожатого по новой околесной дороге, так что он со мной и не встретился! Я рвал на себе волосы с досады, - сколько вещей я бы ему высказал, сколько узнал бы от него, и случай развел нас на долгие, и может быть, на бесконечные годы...»

Закончив писать, откинулся в кресле, закурил трубку. Мыслями Александр Александрович был на войне, где дрались с турками его младшие братья, такие же изгнанники-декабристы, как и он. При мысли о Павле и Петре Бестужев улыбнулся, зажмурил глаза, предвкушая после многих лет разлуки скорое свидание с родичами. Открыл окно. Город, наполненный незнакомыми звуками, жил своей жизнью. Звон колоколов продолжался. Христианский народ тянулся в храмы. Стройные кипарисы отбрасывали утренние тени. Высоко над Тифлисом золотился купол церкви Св. Давида.

* * *

Источник: "Ставропольская правда", 10 февраля 2004 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх