ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Первое слово

В. КРАВЧЕНКО

…Холодным и слякотным зимним днем немцы ушли в сторону Новотроицкой и Армавира. В нашу станицу вошла Красная Армия и погнала фашистов дальше. Свобода. Мирная жизнь. Скудная, жестокая и полная забот для взрослых, а для нас, пацанов, - пескарями и вьюнками, да ежевечерние во время мытья ног строгие наставления взрослых: патроны не разряжать, запалов не трогать, винтовку отнести Григорию Петровичу, кинжал и каску, так уж и быть, можно оставить себе.

Над сельсоветом затрепетал красный флаг, к нам стали приходить газеты. Все три назывались «Правдами». Просто «Правда», или, как все ее называли, «центральная», была газета строгая и недоступная, как председатель сельсовета Алексей Егорович, «Комсомольская правда» немного попроще, как школьный завхоз Григорий Петрович: с одной стороны – государственный человек, но в то же время запросто разговаривает с нашей бабушкой. А еще - «Ставропольская правда» - совсем простая и свойская, как сосед Иван Самойлович - беженец с Украины, переживший у нас оккупацию, друживший с детьми и даже не брезговавший ловить с нами пескарей самодельными жестяными коробочками с густо пробитыми толстым гвоздем дырками.

Наша большая семья занимала маленький домик. Это был настоящий Ноев ковчег. Бабушка, три ее дочери, две невестки и семеро внуков – родные и двоюродные братья и сестры. Все мы каким-то чудом помещались в трех малюсеньких комнатах, зато у нас было два крыльца - на улицу и во двор. А во дворе – мальчишеская любовь и отрада - огромный старый карагач. На его толстых ветках прошло немало счастливейших наших часов.

Самым запомнившимся предметом домашнего обихода тех дней был огромный каменный жернов. Тяжеленный, во «сто пудов». Его приносил, а затем забирал какой-то мужчина.

Вечерами, когда собиралась вся семья и во двор нельзя было выходить неосторожно, возвращалась из стада Зинка - строгая корова с острющими рогами, не признающая и намека на фамильярность, в «зале» расстилали на полу одеяло, устанавливали жернов, рассаживались вокруг, как кочевники вокруг костра и начинали молоть кукурузу. Заплесневевшие прошлогодние початки выковыривали в поле из грязи, сушили и, не жалея пальцев, обрушивали. Размол затем просеивался. «Крупа» шла на кашу, а из «муки» бабушка пекла лепешки–латутики. Каждому из ребятни полагалось по одному латутику в день, и мы их получали утром на свою ответственность: хочешь – сразу съешь, а нет – так положи в карман и растягивай удовольствие сколько сможешь. Утром к латутику полагался еще стакан зинкиного молока, вечером – тоже стакан… Но кто же сможет сберечь до вечера хоть крошечку!

Во время этих общесемейных трудовых сборов мы и начали учить буквы. Очень удобно было складывать их из кукурузных зерен. К лету весь алфавит был нам известен. Мы с нетерпением готовились к школе. Писали буквы пальцами на прохладном егорлыкском песке, палками на обжигающей уличной пыли, гвоздями на развалинах сгоревшей школы. Вскоре и Женя, и соседский Виталик, и даже младшая Шура стали читать по складам. Когда, она, водя пальцем по висевшей над кроватью географической карте, нараспев тянула: «Р-о-о-стов», Женя подбегал и бойко подхватывал: «М-о-о-сква, В-о-о-р-о-неж». Я перехватывал устремленные на меня вопросительные взгляды и набычивался, сразу отметая возможные предложения. А снисходительные, ободряющие намеки еще больше смущали мою самолюбивую душу. Я никак не мог понять, как из букв получается слово.

Однажды тихим и солнечным августовским вечером, когда тепло от земли стало уходить вверх, запахло ночной фиалкой, а по всей станице звонко запели подойники, я был дома один. Нам принесли почту. Писем не было, две «старшие» газеты я положил на стол, а «Ставрополку» развернул и стал мучительно изучать заголовок. «Пэ-рэ-а-вэ-дэ-а». Я прекрасно знал, что из этого должно выйти «правда», но куда, куда же девать эти «э»? Никто не догадался объяснить мне разницу между буквой и звуком. И вдруг как молнией обожгло: а может их надо просто выбрасывать? Неужели? А зачем же они тогда? Что же они хуже картофельных очисток? Их и то не выбрасывают, сохраняют для поросенка. Что же они как выдавленные тюбики от зубной пасты? Такие я видел выброшенными немцами, жившие до пожара в школе. Мы их добывали из сохранившейся до лета немецкой помойки, удивлялись блеску и мягкости фольги, а в складочках еще чувствовался приятный запах и сладковатый вкус. У нас это называлось «золотом» и мы из него делали себе, к всеобщему ужасу, «золотые зубы».

И хотя душа мучительно сомневалась, чтобы люди могли пойти на такую расточительность, слова стали складываться удивительно легко и свободно. «Правда! – запело во мне, - пра-а-вда! Ставропольская!» Так первое прочитанное мной слово было напечатано в «Ставропольской правде». С тех пор я не расстаюсь с этой газетой и испытываю к ней нечто вроде родственного чувства.

«Ставропольскую правду» любил и Семен Павлович. Он приходил к нам издалека, с горы, из Ворошиловского колхоза, садился у двери на корточки и, скривив лицо, перемогал боль в желудке. Когда боль немного отпускала, он вставал и проникновенно обращался к бабушке:

- Трофимовна, дай три рубля вина купить, а то болит, спасу нет.

- Семен Павлович, где же я вам возьму? Вон сколько гавриков голодных, нечем кормить, а вы – вина! Вот пышки пеку из отрубей, а они рассыпаются. Видите – не слеплю никак, - жаловалась она в свою очередь на свои беды.

- Да, да, - сокрушенно кивал Семен Павлович, - ну дай хоть газетку. На цыгарки. Курить совсем нечего.

Центральную «Правду» предлагать на святотатственное дело было неудобно, от «Комсомолки» Семен Павлович отказывался – плохо рвется, районная газетка–недомерок «Вперед» и рвалась поперек, и давала вдобавок неприятный, пахнущий горелой ватой дым, чем сильно роняла свой авторитет среди читателей. Вот «Ставрополочка» - в самый раз. Семен Павлович искусно сворачивал ее до нужных размеров, отрывал ровнейший, прямоугольный листок, сворачивал громадную самокрутку с самосадом, пускал плотное облако синего дыма, безнадежно уточнял еще раз:

- Так нету трех рублей? Ну, хоть рубль. А? Нет? Ну не гневайтесь!

И уходил, грустно шаркая глубокими калошами. При этом голова его двигалась в такт, как у Орлика, нашего школьного коня.

Недалеко от школы одиноко жила в маленьком домике Шатерникова. Взрослые в своих разговорах называли ее – Шатерничиха, а нам в этой фамильярной форме слышалось что-то сказочное, жутковатое: мачеха – чиха. Кто-то из младших так и сказал:

- Чиха приходила.

- Кто, кто? - засмеялись взрослые. Так и пошло: Чиха да Чиха. Эта Чиха, за неимением в станице гостиницы, пускала на постой приезжих, оказывала им разные услуги.

Остановился как-то у нее уполномоченный из района. Пришел вечером домой в сопровождении председателя колхоза имени Молотова одноногого Ильи Никифоровича и председателя сельсовета Алексея Егоровича. Чиха потчевала дорогих гостей ракой – каменнобродской кукурузной самогонкой, подала шикарную яичницу. Гости ели, пили, веселились, потом невзначай поругались. И был небольшой скандал. Через день на лицах наших взрослых застыло каменное выражение, говорили тихими, придавленными голосами. Нас с досадой отгоняли: «Да отстаньте вы». Постепенно мы узнали, что Чиху забрали. Она, оказывается, вела антисоветскую пропаганду и агитацию, оскорбляла совет-скую власть и ее руководителей. Подавая на стол горячую сковороду с яичницей, не придумала ничего лучше, чем поставить ее на сложенную «Ставропольскую правду», на первую страницу, а там как раз был напечатан портрет товарища Сталина. «Прямо на морду» - передавалась по станице жуткая весть.

Больше Чиху не видели, а «Ставропольская правда», невольно обозначив границы дозволенного, вела нас дальше по бурным волнам житейского моря. Вместе с ней мы возмущались арестом безвинных супругов Розенберг, и разоблаченным предателем венгерского народа Ласло Райком. Радовались успехам ставропольских хлопкоробов и сами, будучи школьниками, способствовали своими руками этому успеху. Смеялись над тем, что «У бандита Тито навеки карта бита». Следили за бурными преобразованиями дорогого Никиты Сергеевича, вместе с ним сеяли кукурузу, провожали новоселов на целину, догоняли и перегоняли Америку за два-три года. Уяснили себе вместе с Леонидом Ильичем, что третий год – решающий, а с Михаилом Сергеевичем, что в результате перестройки и ускорения мы все будем иметь в двухтысячном году по квартире или даже по дому. И всегда было приятно, вернувшись издалека, погрузиться сквозь газетные страницы в знакомые ставропольские дела и заботы, насладиться чудесным звучанием родных ставропольских имен и географических названий.

А нынче настали смутные времена. Спасайся, кто может. Чем все кончится – неизвестно. А любимая газета настойчиво пытается найти свое место в изменившемся мире. Все чаще посматривает на прекрасные греческие лимоны, в изобилии заполнившие прилавки. К чему бесплодно спорить с веком. Да и цвет этот – цвет зрелости…

Источник: "Ставропольская правда", 30 сентября 2003 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх