ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

"Хлебопашество всесильно размножать..."

Откуда пошло ставропольское крестьянство

Вадим ХАЧИКОВ

Откуда пошло ставропольское крестьянство, где его корни и начала? А где начало степного ручья, который поит засушливую ставропольскую землю? Там, где светлая журчащая струйка выбегает из тесной балочки на широкий простор? Или там, где едва заметный ключик рождается, словно звереныш, в укромном, укрытом от нескромных глаз уголке? А может быть, в земной толще, где блуждают в поисках выхода глубинные воды?

Нет, истинное начало ручья - в степной шири, вбирающей в себя и серебристый бисер росы, и молочную влагу туманов, и шалые воды талых снегов, и могучие потоки летних ливней, насыщенные энергией гроз, напоенные целебной силой омытых ими трав. Уходя в землю, долго блуждая в ее таинственных глубинах, собранная степью вода очищается от грязи и мути, захваченных с поверхности, и возвращается назад чистой, прозрачной, желанной всему живому...

Вот так же многие десятилетия вбирала, впитывала ставропольская степная земля людские капли, ручьи, потоки, пропускала их через себя, создавая тот особый тип человека-труженика, который зовется ставропольским крестьянином.

Начало всему положил мирный договор с Турцией, сделавший Россию хозяйкой южных земель Предкавказья. Тогда же, в конце XVIII века, для защиты новых владений была построена семисотверстная Азово-Моздокская оборонительная линия. В ее крепостях и редутах поселились солдаты регулярной армии и казаки с Хопра и Дона. Именно они, по замыслу Екатерины II, должны были стать первыми здешними земледельцами. Сообщая волю императрицы, Потемкин предписывал начальствовавшему над Линией астраханскому губернатору Якоби: "Хлебопашество стараться всесильно размножать при крепостцах... а потому всем стоящим по линии полкам, батальонам и казакам раздать достаточно земли не только на выгон, но и для хлебопашества".

Увы, затея себя не оправдала. Казаки - люди вольные - к земледелию особой склонности не имели. А солдаты - поскольку происхождения крестьянского - и рады бы им заняться, да воинская служба совершенно не оставляла для того времени. Так что и те, и другие получали хлеб из России, хотя, выполняя предписание из Петербурга, стали понемногу распахивать целину вокруг укреплений и станиц, положив тем самым начало земледелию и земледельческому сословию на Ставрополье. Но запашки эти были всего лишь ничтожной каплей в необъятном море нетронутых земель.

Главную ставку в их освоении Екатерина II сделала на опору престола и отечества - российское дворянство, которое ее волей явилось сюда хозяйствовать руками своих крепостных под защитой крепостей и пушек, под охраной казаков, драгун и гренадеров. Южные земли сделались для матушки-императрицы своеобразным "кошельком", из которого она расплачивалась за верную службу со своими приближенными, а также с офицерами и чиновниками, отличившимися в освоении Кавказа, с горскими дворянами, изъявившими покорность российской короне.

В короткий срок всем им было роздано более полумиллиона десятин. На равнинах Предкавказья образовались десятки крупных и мелких поместий. Однако и после этого плодороднейшие земли продолжали пустовать. Ведь крепостных на Кавказе не имелось - их предстояло переселить, а это было очень и очень непросто.

Направляемые на Кавказ "под вопль и плач", в сопровождении воинских команд, крепостные болели и умирали в пути. А добравшихся до места ждали все беды и тяготы жизни в неосвоенном чужом краю.

Вознамерилось правительство привлечь к освоению Кавказа и иноземцев, пообещав всем, изъявившим желание приехать сюда, денежные ссуды и всяческие льготы. Желающих нашлось немало - на богатые южные земли потянулись выходцы из Германии, Англии, Шотландии, Франции, Италии. Колонии их росли, как грибы, но так же быстро и распадались. Жизнь в далекой варварской стране оказалась не по вкусу избалованным европейцам - попробовав хозяйствовать в этих диких местах, большинство отказывалось от обширных земельных наделов и отбывало в более цивилизованные края.

Тем временем миллионы и миллионы десятин плодороднейших земель продолжали пустовать. Их неоглядные просторы манили к себе задыхающихся в малоземелье жителей центральных районов Российской империи.

Правительство то разрешало переселение, то запрещало его, но остановить движение мечтающих о свободной земле уже не могло. Не дожидаясь разрешения, не считаясь с запретами, отправлялись на Кавказ переселенцы - поначалу в одиночку и небольшими партиями, затем - сотнями и тысячами... Скрипели телеги, пылили тракты, чавкала под ногами и колесами жирная грязь проселочных дорог... Текли по степям людские потоки - сначала из ближайших к Кавказу, а потом и более отдаленных губерний и наместничеств. Были среди них крестьяне государственные - числящиеся за казной, крестьяне дворцовые - принадлежащие царской семье, крестьяне экономические - монастырские крепостные, перешедшие во владение государства. Были пахотные солдаты и войсковые обыватели, казаки с левобережья Днепра и ясашные татары из Поволжья.

При всех различиях в наименовании объединяло пришельцев то, что были они людьми свободными, не знавшими крепостнического рабства, помещичьего гнета и пут общинного бытия. Им, вольным хлебопашцам, потомкам былинного Микулы Селяниновича, оказалось по плечу то, с чем не смогли справиться подневольные земледельцы-крепостные и изнеженные иностранцы.

Добрых три четверти первопоселенцев Ставрополья составили однодворцы - потомки служилых людей, поселенных когда-то на границе с Диким полем для защиты южных рубежей нарождавшегося Московского государства. За верную воинскую службу жаловались они землей, но крепостных крестьян не получали и потому сами должны были пахать свои наделы.

Прошли годы, граница с Диким полем отодвинулась далеко на юг, появилось у государства регулярное войско - надобность в таких служивых людях отпала. И сделались их внуки и правнуки, хоть и вольными, но крестьянами.

Однако судьба дедовская не забылась: знали они по рассказам старших о тревожной жизни в пограничьи, когда в поле выезжали с оружием и в любую минуту были готовы вскочить на коня и скакать навстречу врагу. Поэтому их не страшила жизнь в новых необжитых местах, не пугали тяготы и опасности дальнего пути.

Вот и двинулись на новые земли те, кому тесен был отцовский надел, кто не хотел жить, склоняя голову перед соседом-помещиком, норовящим отнять у него землю, перед чиновником-кровососом, судьей-мздоимцем, кого дедовская закваска в крови звала к вольной жизни на вольной земле.

Эти люди - свободные, решительные, предприимчивые, жаждущие дела для своих рук и простора для своих замыслов, и составили первоначальное ядро ставропольского крестьянства, к которому притягивались все прочие пришельцы, соединяясь в своего рода братство пионеров-первопроходцев. Братство, которое помогло им выстоять, выжить, утвердиться в этом диком, необжитом, чужом краю, где все казалось враждебным, все могло принести беду.

Чужое, не в меру знойное солнце могло спалить посевы засухой, чужой воздух - обернуться суховеем или "черной бурей". Чужое небо - обрушить сокрушительный ливень с градом... Даже земля - та самая вожделенная богатейшая земля, которая может только присниться хлеборобу - яростно сопротивлялась его усилиям: степную целину, сплошь пронизанную корнями диких трав, не брали привычные орудия переселенцев - приходилось создавать новые, более мощные.

Другим был и здешний календарь крестьянских работ: сеять хлеб приходилось осенней порой, когда дома, на Руси, уже заканчивают обмолот, а убирать урожай - в самый разгар лета. Привычную рожь-кормилицу надо было заменять пшеницей, которую крестьяне считали капризной неженкой, барской забавой, не способной накормить досыта...

Крестьянская выносливость, трудолюбие, желание оставить детям и внукам обустроенную жизнь помогли им выстоять и победить. Они научились чувствовать незнакомую землю, понимать язык примет и явлений здешней природы. Они сложили новый крестьянский календарь и создали новые правила землепашества. Они построили дома и проложили дороги, завели торговлю и ремесла, обживаясь на новых местах.

Среди названий ставропольских городов и сел, станиц и хуторов сохранилось немало тех, что напоминают о заселении края. И есть особая - довольно многочисленная - группа названий, в которых выражается удовлетворение новой жизнью на вольных просторах, радость обретения земли, способной щедро вознаградить крестьянский труд, предвкушение достатка и благополучия: Дивное и Благодарное, Привольное и Раздольное, Урожайное и Обильное, Изобильное, Заветное и Отрадное - разве не слышится в этих именах радость безземельного горемыки, поймавшего за хвост жар-птицу счастья?

И то: разве мог русский крестьянин, хозяйствовавший на своей полоске паханого-перепаханого подзола, мечтать о таких урожаях? На прежних местах жительства крестьяне считали год счастливым, если собирали "сам-четверт" - четыре меры зерна на каждую посеянную. На здешних же землях урожай "сам-десять" - "сам-пятнадцать" считался средним. В двадцать, тридцать раз больше посеянного возвращала хлеборобу степная целина в первые годы после распашки. А потом - забрасывай надел в перелог, бери другой и начинай сначала - земли кругом хватит.

А зерно! Какое крупное, крепкое, литое зерно свозили мужики в свои амбары! Какой пышный, румяный духовитый хлеб получался из белой, как снег, и легкой, как пух, пшеничной муки! Прежде такой хлеб им удавалось увидеть лишь иногда на помещичьем столе..

* * *

Вот оно - крестьянское счастье! Вот она, сбывшаяся мечта хлебороба о земле обетованной! И хоть не таким уж легким было то счастье, и не всем оно доставалось, слухи о сытой и вольготной жизни в здешних местах разносились по всей российской земле, и все новые толпы жаждущих приобщиться к ней, урвать себе толику счастья, устремлялись на юг...

Источник: "Ставропольская правда", 16 февраля 2001 г.

Пшеничный пояс континента

До поры до времени земли на Ставрополье хватало всем. Каждому переселенцу земледельцы нарезали по пятнадцать десятин - хозяйствуй, как сможешь.

Правда, не у каждого доставало сил обработать свой надел - часть переселенческих земель годами оставалась невспаханной или отдавалась в аренду тем, кто имел в достатке рабочие руки или деньги, чтобы нанять батраков. Но даже беднейшие ставропольские крестьяне никогда не работали только ради того, чтобы прокормиться.

С самого своего зарождения сельское хозяйство здесь было нацелено на рынок, на продажу большей части выращенного. Первым и главным товарным продуктом переселенческих хозяйств был хлеб - в нем нуждалась прежде всего многотысячная кавказская армия, ведущая военные действия против горцев. Хлеб нужен был и для горцев, перешедших под покровительство Российской империи, - закупленное у переселенцев зерно направлялось на открытые по всей Моздокской линии меновые дворы, где за него у местных жителей можно было получить лес и скот, мед и воск, бурки и войлоки. Наконец, по соседству располагалась казачья Черномория, обитателям которой воинская служба, постоянное участие в боевых действиях не оставляли времени заниматься землепашеством.

Таким образом, пока шла Кавказская война, ставропольский крестьянин оставался, по преимуществу, земледельцем. С окончанием же боевых действий характер его труда изменился, прежде всего в связи с тем, что спрос на хлеб резко упал. Перестали покупать ставропольскую пшеницу соседи-черноморцы, именовавшиеся теперь кубанскими казаками, поскольку сами научились выращивать ее и, не в пример своим бывшим кормильцам, успешно наладили хлебную торговлю, имея под боком портовые города Азов и Ейск. Местный же рынок в связи с окончанием войны тоже сошел на нет: количество войск на Линии сократилось во много раз, а побежденные горцы, не желая оставаться под властью русского царя, десятками тысяч переселялись в Турцию.

Хлебопашество на Ставрополье понемногу приходило в упадок. А из причерноморских губерний в северокавказские степи стало перемещаться товарное скотоводство.

Ставропольские земли оказались удобным местом для пришлых дельцов, которых называли тавричанами, поскольку большинство их были выходцами из Таврической губернии. Обилие нераспаханных площадей, принадлежащих казне и "инородцам"-кочевникам, грошовая арендная плата за них позволяли тавричанам создавать крупные хозяйства, где разводили мериносовых овец, не известных до той поры местным хозяевам, а также выпасали крупный рогатый скот для продажи на мясо.

Со всей России съезжались по осени на ставропольские ярмарки купцы-прасолы. Они закупали и угоняли в центральные губернии и крупные промышленные города десятки тысяч голов скота. Платили, не скупясь, - хорошо откормленный бычок стоил до 50 рублей. Нагульное скотоводство оказалось очень прибыльным делом - тавричане сказочно богатели.

Такая смена направления хозяйственной деятельности поначалу больно ударила по местному крестьянству, грозя разорением тысячам мелких хозяев. Но предприимчивые потомки первопоселенцев-пахарей умело воспользовались обстановкой, в свою очередь заделавшись пастухами, погонщиками, чабанами, гуртоправами. Сокращая запашку под зерновые, они занимали свои наделы пастбищами, лугами, сенокосами, выгонами. И новое занятие стало кормить их не хуже прежнего. Среди ставропольских старожилов появились свои крупные скотопромышленники, некоронованные короли степей. По количеству земли и численности стад они соперничали как с пришлыми скоробогачами, так и с местными земледельцами-помещиками, которых, кстати, на Ставрополье было не так уж много. Росли стада и у хозяев помельче. В семидесятых годах XIX века на собственных и арендованных землях паслось более полумиллиона голов скота.

Реформа 1861 года, освободившая крепостных без земли, породила изобилие рабочих рук. Теперь каждый деревенский житель Российской империи, ставший лично свободным, мог идти на все четыре стороны. А скорость и дешевизна железных дорог, уже появившихся в стране, позволяли воспользоваться ими всем желающим.

В 1875 году вступила в строй железнодорожная линия Ростов-Владикавказ, соединившая Ставропольскую губернию с центральными районами страны. По ней в благодатные южные края хлынул куда более мощный, чем прежние, поток переселенцев, чающих заполучить собственный кусок земли и место под солнцем. Места под солнцем хватало всем, земля доставалась далеко не каждому. Еще в 1860 году значительные площади степных угодий отошли во владение казачьего войска - Терского и Кубанского. Пришлым путь туда был закрыт наглухо: не то что получить - даже купить там землю лицам неказачьего сословия воспрещалось. Поневоле все вновь прибывшие устремились в Ставропольскую губернию, где еще оставались свободные земли, а значит, сохранялся и шанс стать самостоятельным хозяином.

Однако шанс этот использовали не все - лишь самые настойчивые, расторопные, пробивные. Все прочие могли рассчитывать только на аренду, но уже не на ту, грошовую, которая еще десять-двадцать лет назад позволяла тавричанам без труда заполучать громадные пространства пастбищных угодий. Теперь земля сдавалась сразу большими площадями, арендовать которые мог только богатый человек. И только у него могли приезжие взять небольшой кусочек земли, но уже в субаренду, втридорога. Для того чтобы заплатить эту высокую арендную плату, большинству приезжих приходилось сначала батрачить у местных богатеев.

Иные переселенцы отступались сразу. Другие шли в кабалу, рассчитывая на лучшее будущее. И те, у кого дела складывались удачно, поднакопив деньжат, покупали землю и становились полноправными членами сельского общества.

Вливаясь в обширную семью ставропольского крестьянства и привнося в нее что-то свое, пришлые, в свою очередь, обретали черты, изначально характерные для здешних жителей: самостоятельность и независимость, идущие от первых поселенцев - вольных пахарей, трудолюбие, настойчивость, решительность, выработанные в борьбе с суровыми условиями дикой непокоренной природы, хозяйскую сметку, разумную осмотрительность и, конечно же, достоинство, рожденное достатком. Ведь процент зажиточных хозяйств на Ставрополье был куда выше, чем в других районах России, и среднедушевая обеспеченность землей - тоже. Разумеется, бедняков тоже хватало - к концу столетия каждый пятый сельский двор в губернии не имел собственного хозяйства. Но даже бедность здешнего крестьянина была не похожа на вопиющую нищету его собрата из Центральной России - хотя бы потому, что оплата наемного труда, на которую могли рассчитывать люди неимущие, на Северном Кавказе была гораздо выше, чем где-либо.

А тем временем скотоводство в губернии вновь стало вытесняться хлебопашеством. Этим крестьянство губернии обязано железной дороге, которая связала Ставрополье с индустриальными центрами страны и портовыми городами, приобщила захолустную окраину к важнейшим процессам мировой экономики. Повсеместный стремительный рост индустриальных центров, массовое превращение сельских жителей в горожан постоянно увеличивали число потребителей хлеба, значительно сокращая его производителей. Спрос на хлеб в мире год от года возрастал. В этих условиях требовалось новое земледелие. И оно рождалось - в стороне от традиционных сель-скохозяйственных центров, в малообжитых степных районах.

Источник: "Ставропольская правда", 23 февраля 2001 г.

* * *

На планете появились целые регионы, специализирующиеся на производстве зерна, - "пшеничные пояса континентов" - североамериканский Средний Запад, южные штаты Австралии, степные провинции Канады. Сложился такой "пояс" и в России - поначалу его составляли степное Заволжье, причерноморская Новороссия, Кубань. А потом его "звеном" стало и Ставрополье, где исстари имелось все необходимое для этого. Не хватало здесь до поры лишь транспортных магистралей для сбыта продукции. Но с появлением железной дороги открылась широкая возможность вывозить ставропольскую пшеницу в центральные районы России, а через черноморские порты - в Европу и за океан.

Так правнуки первопоселенцев вернулись к исконному занятию предков. Но безвозвратно ушли в прошлое деревянный плуг-сабан и борона из суковатой ветки. Неподатливую дернину взрезали немецкие "колонистские" плуги и американские "прерибрекеры" - "сокрушители прерий". Дедовское лукошко заменили конные сеялки и скоропашки-буккера, на смену серпам и косам пришли жатки и лобогрейки. На току вместо бревна, таскаемого по снопам, лошади крутили конные молотилки, а кое-где пыхтели локомобили, двигая паровые молотилки.

Правда, такую роскошь позволить себе мог не каждый, но орудия попроще имелись у большинства крестьян. Если в начале восьмидесятых годов XIX века по всей губернии насчитывалось лишь несколько сот сельскохозяйственных машин, то уже в середине девяностых годов их было здесь более шестидесяти тысяч. Склады-магазины по продаже машин, паровые мельницы, ссыпные амбары-элеваторы, маслобойки и крупорушки, хлебные фирмы и компании, банки и кредитные товарищества - все это стало неотъемлемой частью крестьянского быта на рубеже XIX и XX веков.

Далеко за пределы губернии летела слава о ставропольских ярмарках, на которых за проданное зерно можно было приобрести товары, привезенные со всех концов страны и из-за рубежа. Вот как описывал эти торжища очевидец - писатель Илья Сургучев в своем романе "Губернатор":

"К Покрову все дороги, все шляхи были запружены народом; на лошадях, волах, верблюдах все тянулись в город... Ползли скрипучие возы, полные молодого, свежего, только что собранного хлеба, овса, ячменя и всего того, чем была богата и что производила губерния...

Располагалась ярмарка за городом, недалеко от вокзала. Составлялась она правильно, рядами: те, кто из Ельца привез кружева, из Ярославля - плотно, из Саратова - сарпинку, становились в своих наскоро сколоченных балаганчиках по одной линии. Яблоки антоновские, виноград астраханский, груши из Темир-Хан-Шупы шли по порядку в другую линию... Грибы черниговские и калужские, огурцы нежинские продавались в палатках, похожих на военные лагери. Дальше от вокзала к кузницам навалена светло-зеленая хрустящая и упругая капуста. Здесь же горами были навалены арбузы, дыни, тыквы, бураки, ожерельями висел лук. В глубине ярмарки располагался конский ряд... табунами ходили кони на всякую цену: и кабардинские скакуны, и битюги из Воронежской губернии, и калмыцкие стервятники, пригнанные из астраханских степей. Серебряными возами стояла рыба: красная - с Черноморья, вобла - с Волги...".

В ставропольскую деревню пришла и сельскохозяйственная наука. Крупные имения обзаводились собственными учеными агрономами, хозяйства поменьше пользовались рекомендациями специалистов с "опытных полей", которые были открыты в Ставрополе и Святом Кресте (Буденновск).

К сожалению, ни наука, ни здравый крестьянский смысл не смогли уберечь ставропольского земледельца от варварской, хищнической эксплуатации земли. Рост хлебных цен побуждал увеличивать и увеличивать запашку. Все имеющиеся земли - унаследованные, купленные, арендованные - каждый хозяин старался засеять пшеницей. Под плуг шли пастбища и сенокосы. Истощенную землю уже не забрасывали в перелог, как прежде, а продолжали распахивать ради получения большего дохода. Алчность вела к неразумному хозяйствованию, а оно - к истощению почвы.

Участившиеся неурожаи сделали земледелие подобием азартной игры: в неурожайный год старались вернуть хотя бы семена, чтобы в благополучный с лихвой покрыть все убытки прошлых лет. Но пережить неурожайные годы могли не все. Мелкие и средние хозяева все чаще страдали от недородов, залезали в долги, разорялись, в конце концов лишаясь своих наделов и умножая собой ряды батраков.

Впрочем, армия наемных работников росла куда быстрее за счет пришлого народа. К началу нынешнего столетия поток людей, прибывающих в Ставропольскую губернию, не уменьшался по сравнению с прежними годами - иной стала лишь цель их приезда. Теперь редко кто мечтал о собственном клочке земли, большинство стремилось просто подзаработать, поскольку спрос на рабочие руки, особенно летом, был достаточно велик. Почти каждый крестьянин вынужден был в страдную пору нанимать себе помощников, а более четверти хозяйств постоянно держали двух и более работников.

Человек, приехавший на сезон, своей судьбой, как правило, бывал доволен: хоть и гнул он спину от зари до зари, но зарабатывал прилично. А вот те, кто решил остаться здесь на постоянное жительство, попадали в незавидное положение.

Таких называли "иногородними". Слово это считалось вроде бранного. Зажиточные местные жители презирали "иногородних" как "бесштанную голытьбу". Их не приписывали к сельскому обществу, делая тем самым бесправными париями. Заболевшего "иногороднего" неохотно клали в больницу, его детей с трудом принимали в школу. Надежды получить свой земельный надел он не имел и мог рассчитывать лишь на участь вечного поденщика, в лучшем случае - арендатора-издольщика. Этих горемык к 1917 году в Ставропольской губернии насчитывалось 130 тысяч человек.

Не имеющие своего клочка земли, чувствующие себя обойденными судьбой, "людьми второго сорта", иногородние все более озлоблялись против местных старожилов, которых считали "шкуродерами" и "кровопийцами", становясь тем самым очень взрывоопасной силой. Именно подобное неравноправие сделало особенно острым и жестоким ход гражданской войны на Ставрополье.

И все же "иногородние" в душе оставались хлебопашцами, мечтающими о своей земле. И, получив ее в 1917 году, составили значительную часть нового, как принято было говорить, "колхозного крестьянства", социальный состав которого, конечно же, значительно изменился после революции, отобравшей землю у богатейшей части сельского населения и наделившей ею беднейшие слои. Но при всех этих изменениях ставропольское крестьянство сохранило те добрые качества, которые приобрело за годы своего существования, и пронесло их через все последующие испытания, выпавшие на долю российской деревни...

Источник: "Ставропольская правда", 2 марта 2001 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх