ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

В снегах Ак-Молы

Владимир ГНЕУШЕВ

покорение целины Безбрежные степи, укрытые тяжелыми дикими травами, пологие взгорки, сияющие попеременно то тюльпанами, то застенчивой ржицей. Убегающие за горизонт широкие ложбины, усеянные круглой земляникой, похожей на стриженые мальчишечьи головы под зелеными тюбетейками. И на сотни километров во все четыре стороны ни души человеческой, ни конского всхрапывания, ни заносчивого петушиного крика в рассветной тишине. Сказывают: в давние времена пробирался некий конный путник с юга казахской земли на север. И через какое-то время прибыл он к пределу, от какого начиналась степь безлюдная, а значит – мрачная. Только что упал на нее первый снег. «Как называется та земля? – спросил путник. «Ак-Мола» - ответили ему. «А что это значит?» - спросил он. «Белая могила» - ответили ему, глядя на него с жалостью и страхом. «Значит, - сказал путник в задумчивости, - эта дорога не для трусливых. Я хочу изведать ее…» И тронул поводья коня. И пропал навеки в неоглядном пространстве. Ак-Мола, Акмолинск, Целиноград и нынешняя Астана – это лишь немногие из множества имен-символов, бросающих слабый и все еще загадочный свет на происхождение земель и народов. Но об этом – в другое время. Сегодня же – о Целинограде…

покорение целины В начале 60-х годов прошлого века по инициативе Центрального комитета комсомола была сформирована группа журналистов из молодежных изданий, в основном из «Комсомольской правды», и послана в Целиноград, где создавалась в то время газета «Молодой целинник». От журнала «Молодой колхозник», впоследствии – «Сельская молодежь», был послан я, тогдашний разъездной корреспондент журнала.

Осталось ощущение от той поездки, как от огромного, всеохватывающего события, похожего на великое переселение народов, но не трагического, а скорее карнавального, только без масок. Все в натуральной обстановке и все-таки, как в кино, но под руководством грандиозного режиссера. Вот такое осталось и до сих пор впечатление. Постараюсь в правдивой неполноте предъявить здесь несколько эпизодов, которые, надеюсь, помогут читателю представить общую картину событий через их частности.

Целинограде, куда мы прибыли ранним, пасмурным и снежным утром, царила суета. Не толпы, а именно множество групп народа непонятного назначения пересекали площадь в разных направлениях. Где-то шла перекличка, кто-то кого-то настойчиво окликал, но смысл перекличек и окликов не улавливался, не пробивался сквозь плотный сумрак. Мы искали такси, но их нигде не было. Какая-то женщина с тремя детьми мал мала меньше и с двумя грузными чемоданами растерянно оглядывалась вокруг. Тоже, видно, искала такси. Оглядевшись, она подняла два чемодана, старший сын взял на руки лет трех девочку, второй малыш ухватился за пальто старшего, и так они начали пересекать площадь. И тут мы увидели, как, буквально разбрасывая сугробы ногами, бежал им навстречу мужчина. Кто-то сказал: «Проспал, чайник!» Коля, художник из «Комсомолки», флегматично определил: «Ага. Ну сейчас она его разбудит…»

Одетые по-московски легко, мы вернулись в помещение вокзала, уже и без нас набитое до отказа, чтобы согреться. Согревшись и потеряв надежду отыскать встречающих, решили добираться хотя бы пешком, но выйти оказалось труднее, чем войти. На всех обнаруженных нами дверях висели трагические надписи: «Нет выхода». Сами двери взяты на тяжелые скобы. Выходом и входом являлась лишь одна половинка одной двери. Мы попытались открыть еще хотя бы одну дверь, но были остановлены грозным окриком: «Куда лезешь!» Пришлось нашему старшему показывать удостоверение. С его помощью была отворена вторая дверь.

На улице опять-таки снег и ветер, как справедливо отмечалось в известной песне Пахмутовой. Но наблюдалось и большое скопление санитарных машин. Тут раздался хрип вокзального громкоговорителя: «Внимание! Граждане, прибывшие на совещание отоларингологов! У выхода из вокзала вас ждут санитарные машины. Повторяю…»

- Интересно, - сказал наш художник ближнему шоферу, - все санитарки города здесь. На чем же вы тут больных возите?

- А они у нас ходячие, - гордо ответил шофер…

Кое-как добрались до редакции. Обстановка там была почти фронтовая. Редактор, Валя Осипов, встретил нас намеренно сурово, чтобы сразу отвести все претензии, которые мы, конечно, и не собирались предъявлять.

- Значит, так, - сказал он. – На гостиницу не надейтесь. Жить будете здесь, в редакции. Столов много и все они широкие. Тут достаточно тепло, так что пальто свои пижонские можете использовать вместо подушек…

Так началась наша прифронтовая жизнь на целине. Она действительно смахивала на прифронтовую, потому что комсомол в те годы был на самом деле боевой организацией, способной делать очень многое и это очень многое делавшей.

Мы окунулись в работу по созданию новой газеты, и, надеюсь, Валя Осипов и нынче на нас не в обиде…

Помню одну свою поездку во вновь созданный совхоз. Он вырастал в нескольких десятках километров от Целинограда и наполовину был еще палаточным.

Ехал на лошадях в широких санях-розвальнях. Возница, веселый молодой парень из города Кропоткин, почти земляк, потому и запомнил. Еще четверо саней, груженных продуктами, уехали раньше, а он, Петр Иващенко, задержался в поисках подарка для своей девушки, которая «може и невестой станет». В подтверждение своих слов он достал из-за пазухи полушубка сверток с чем-то очень ярким – то ли платье, то ли большой платок. Перед выездом за город мы выпили с ним по стакану водки, чтоб веселее было в степи, а мне он сказал: «Ты лезь под полсть, а то замерзнешь, тут ветра сильнющие. Там и ружье лежит на ящиках с колбасой. Стрелять умеешь? Вот, бери патроны, они картечные». Я поинтересовался, мол, а в кого и зачем стрелять. «Да в этих степях волков, знаешь сколько? – засмеялся Петр. – В ноябре они гнались за нашими ребятами, чуть не догнали, а то б конец им был. Лошади спасли, да колбаса. Лошади вот эти самые, что сейчас у нас…»

Я с уважением поглядел на низкорослых, мохнатых «киргизов», что бодро несли наши сани по крепкой, накатанной, но все время припорашиваемой дороге в непроглядную даль. «Ну, лошади, это понятно, - сказал Петр. – А колбаса при чем?» А при том, что ее не только люди любят, - внушительно сказал Петр. – Как стали волки сани догонять, это уже недалеко от поселка было, километров с десять, лошади понесли, хоть и усталые уже. Волки посвежее, они всегда возле поселков крутятся, надеются на удачу. Видит возница, что не уйти. Бросил вожжи, скинул на дорогу полсть с ящиков, она колбасой пропахла и волки вокруг нее какое-то время повозились. Потом опять догонять стали. Пришлось один ящик в расход пустить. Сломал дощечки, пару кругов кинул, волки там драку подняли, некоторое время возница выиграл. Потом повторилось все. Еще пару кругов кинул. Но лошади начали сбиваться с ходу. Догадался возница. Сунул руку в мешок, где пачки с перцем молотым лежали, достал их, разорвал, густо колбасу посыпал и скинул на дорогу всю. Больше он тех волков и не видел. А тут и поселок показался. Веришь, поседел возница с того разу. Так теперь мы с ружьями и ездим…»

Может, волки тоже каким-то образом узнали о вооружении возниц, но сколько я ни вглядывался в снежную мглу и позади саней, и с боков, и спереди, хищников степных так и не увидел. А может, их и не оружие отвратило от нападения, подумал я, когда мы уже въезжали в поселок и все опасения остались позади, а просто перченую колбасу они невзлюбили…

Задание редакции я выполнил и дня через два возвращался в Целино-град уже на грузовой машине и из другого поселка, в теплой от мотора кабине. Шофер был пожилой украинец, молчаливый и усталый. Чтобы как-то его поддержать в бодрствующем состоянии, я рассказал ему про случай с волками и колбасой. Он промолчал, даже не улыбнулся и ничем не выдал, что услышал меня вообще. Я тоже более не стал донимать его разговорами. Ну, мол, характер такой у этого хохла. Бог с ним.

Километров за двадцать до города заприметили мы на обочине дороги человеческую фигурку, отчаянно махавшую руками и шапкой, сдернутой с головы. Шофер остановился. Парень открыл дверь кабины с его стороны, выдохнул: «Довезите…» Шофер спросил его: «Тикаешь?» Парень промолчал, опустил голову, пнул для чего-то небольшой фанерный чемодан, тот заскользил, зашуршал по снегу. Шофер вздохнул: «Ладно, сидай, бо змернешь навик, маты плакать буде…» Парень быстро подхватил чемоданчик, оббежал машину, держась за капот, словно боялся, что она уедет без него. Я отворил ему дверь и подвинулся. Шофер сказал: «Ось, дывысь, цей хлопец корреспондент с Москвы. Як напише про тэбэ, шо ты дызертыр, шо ты дома скажешь?» Парень глянул на меня настороженно, но ответил как бы и со злостью: «Пускай сам попробует…»

До самого Целинограда мы все молчали. Недалеко от вокзала парень попросил остановиться. Достал из кармана какую-то денежную единицу, сунул через меня шоферу. Тот, косо глянув, махнул рукой, иди, мол. Вскоре и мне было время уходить. Шофер двигатель не стал выключать, но когда я поблагодарил и попрощался и уже за ручку двери взялся, вдруг повернулся ко мне и заговорил: «Та хто ж его знае, може и вправде волки за ими гнались. Их тут як шкодлывих котят у хати. А може и сами ковбасу зъилы, та на волков скинулы. Ты про то не пиши. Дурне дило не хитрое…»

Широко улыбнулся мой добрый хохол, мы крепко пожали друг другу руки, и я вышел из кабины. Шофер вдогонку сказал, помрачнев: «И про цього хлопца не пиши. Бо не от доброго життя воны бегуть…»

Про волков я тогда действительно не стал писать – слишком торжественный настрой гудел в душе. Да и других тем интересных было полно. Кроме того, в Целинограде ожидался приезд самого Хрущева, и редакция на ушах стояла, добывая факты необходимые, а не те, что под руку попадались.

Сейчас в Ставропольском краеведческом музее лежит на хранении мое корреспондентское удостоверение, подписанное Валей Осиповым, бывшим редактором бывшего «Молодого целинника», в создание которого толику вложили и мы, журналисты комсомольских, молодогвардейских изданий. Щедро подписанный, на срок аж до двухтысячного года. В шестьдесят первом году эта щедрость была всего лишь забавной, а сейчас выглядит весьма грустно. Но не будем грустить, а лишь с пониманием и улыбкой кивнем головой над временем, которое пролетело над нашими судьбами, как сладостный, невозвратимый сон.

Источник: "Ставропольская правда", 11 сентября 2004 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх