ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

На работу – через СМЕРШ

Тамара КОВАЛЕНКО

В отделе писем «Ставропольской правды» 1946 года (слева направо) практикант А. Рывкин, литсотрудник Т. Коваленко, учетчица писем А. ПалееваПрочитала в «Ставропольской правде» публикацию «Дорогой Кутузова», посвященную 60-летию Победы, и нашла в ней фамилии людей, в свое время имевших прямое отношение к газете. А именно: тогдашнего ответредактора О. Здоровенина и литсотрудника С. Игнатова, ушедшего из редакции на фронт в качестве военного корреспондента. С ними мне доводилось встречаться уже после того, как на нашей земле воцарился долгожданный мир.

Летом сорок пятого года узнала, что в нашем городе намечается выход газеты Ставропольского военного округа «Сталинское слово». Штаб округа занимал здание, когда-то специально построенное под общежитие духовной семинарии на улице Гимназической (позже Кагановича, сейчас Морозова). Туда-то, будучи студенткой местного пединститута, я и отправилась пытать счастье: устроиться на журналистскую работу.

Открыла массивную филенчатую дверь с надписью «Предъявите пропуск». В вестибюле меня встретил часовой. Дал адрес, по которому мне следовало обратиться к майору Игнатову. На четной стороне улицы Ленина нашла небольшой турлучный дом. Вошла в опрятный дворик, отгороженный от внешнего мира чисто символическим забором с калиткой. Как выяснилось позже, здесь до войны проживал Сергей Игнатов с тещей и женой Анной, в лихолетье ставшей завотделом писем «Ставрополки».

Справившись о цели моего визита, немолодая женщина тотчас удалилась в дом и почти тут же, застегивая на ходу ворот гимнастерки, появился худощавый блондинистый офицер лет тридцати. Мы прошли с ним в сад, сели на приземистую лавочку под старой развесистой сливой. Майор побеседовал со мной, назвал перечень документов, необходимых для трудоустройства, объяснил, куда и кому их отнести.

…Человек в военной форме изучил представленные мной бумаги и дал понять: разговор окончен. Я, естественно, спросила: когда прийти за результатом? Он пожал плечами и ответил: мы вам сообщим. В ожидании тянулись дни, недели… Однажды наша ближайшая соседка сказала мне: всей вашей семьей и вообще родней какие-то мужчины в штатском, но, похоже, военные, интересовались. Мне стало ясно: поскольку я была в оккупации, такого рода проверкой занималась контрразведка СМЕРШ. У меня не было причин для волнения на этот счет. Лично за мной не водилось никакой вины перед советской властью. И все же настроение упало, когда мысленно прошлась по биографиям некоторых из своей родни. Выходило, не у каждого из них все обстояло безупречно. Старший брат отца Николай Матвеевич в 1937 году за свои религиозные убеждения угодил в ГУЛАГ, откуда не вернулся. А это означало: неблагонадежный, как говорили, «чуждый элемент». Несколькими годами раньше исключили из партии моего отца Павла Матвеевича Коваленко. В коллективизацию он отказался повторно ехать раскулачивать зажиточных крестьян. Мотив? Не выносил плача женщин и детей, изгоняемых из собственных жилищ. Почуяв недоброе, укрылся в азербайджанском городе Гяндже.

И все же с проверкой моих данных все обошлось благополучно. Меня взяли на работу, но пока в отдел подписки. Видимо, еще находился в стадии решения вопрос о приеме в редакцию вольнонаемных.

Наш отдел объединял исключительно молодых женщин. Чуть меньше половины из них служили в армии в военное время. И я в первую очередь вспомнила о тех, кого уволили из Вооруженных сил после Победы. Прежде всего о своей начальнице – рослой, обаятельной Юле Ткач - в видавшей виды, но тщательно отглаженной хлопчатобумажной гимнастерке, в темно-синем шерстяном берете, надраенных до блеска сапогах. Пухленькая сдержанная Шурочка (фамилию забыла), недавняя связистка, предпочитала носить гражданское платье. Ее фронтовое прошлое выдавала лишь красноармейская шинель. Скорее всего, на покупку дамского пальто денег не хватало. Какой-то оттенок не то превосходства, не то снисхождения по отношению к нам, «сухопутным», чувствовался в прежней «морячке» - импульсивной Лиде Карабецкой в несменяемой матросской форме.

Нашему отделу принадлежал уголок в большой комнате с дощатым, давно не крашенным, оттого и грязно-серым полом. В ней располагались главбух со своей командой, кассир, снабженец, машинистка и начальник издательства – плотный, невысокого роста капитан, чье рабочее место отличалось от других. Он занимал хотя и невзрачный, зато отдельный канцелярский стол. Мы же, организаторы подписки, сидели в немыслимой тесноте напротив друг друга, как говорится, локоть к локтю, за одним сплошным длинным столом. По его обеим сторонам тянулись две такие же, как и он, длинные неудобные скамейки. Составляли какие-то ведомости, заполняли бланки…

Самой молодой в нашем отделе была восемнадцатилетняя дочь кадрового офицера Люся. Нас с ней и послали в самую первую на моем веку командировку – в город Орджоникидзе проводить подписку. А после возвращения меня перевели в редакцию, в отдел информации. В просторной общей комнате с полом, обновленным желтой краской, как бы выстроившись в каре, вдоль стен стояли письменные столы с простенькими чернильными приборами. За ними сидели офицеры – одни капитаны да майоры – и все с боевыми наградами. Моим шефом оказался капитан с самым добрым, из всех находившихся в помещении, лицом Александр Иванович Жулябин. Вскоре я поняла: мне с наставником невероятно повезло. Он учил меня так делать газетные материалы, чтобы они заслуживали внимания читателей. Иногда, если позволяли сроки, прежде чем приступить к правке, не подсказывал, как лучше написать, а советовал еще поработать над тем или иным текстом, самостоятельно поискать более интересный вариант.

Из литсостава я была единственной женщиной в редакции. Ко мне относились хорошо, в том числе и требовательный ко всем и ко всему ответсекретарь майор Игнатов. И я старалась. Для добывания самой свежей информации буквально пропадала в воинских частях. Со многими установила тесные контакты и, если у них что-нибудь заслуживающее внимания читателей случалось, они давали мне знать по телефону.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. Весной сорок шестого года расформировали округ, и мне пришлось оставить любимую работу. Однако мои коллеги по редакции даже в период передислокации не забыли обо мне – договорились с ответредактором «Ставрополки» Олегом Александровичем Здоровениным, и он принял меня в отдел писем. Там я, что называется, попала в пекло. Все беды, неурядицы, захлестнувшие страну, отражались в хлынувшем в редакцию потоке писем, а их каждое утро не меньше сотни приносила почта. И с каждым следовало во что бы то ни стало досконально разобраться, кому-то, по возможности, помочь. В отделе (не считая учетчицу корреспонденции) – четыре человека. Завотделом читает жалобы, не поднимая головы. Кроме того, принимает посетителей до половины дня. У литсотрудников ненормированный рабочий день. Это значит, вкалывают с утра и допоздна с перерывом на обед и ужин. Едва управляются со своей нелегкой ношей – оформить каждое из полученных посланий, т. е. написать руководителю организации о направляемой ему жалобе, составить сопроводительное письмо, одновременно сообщить его автору об этом. Кроме того, проконтролировать, как выдерживаются установленные сроки для принятия мер. В случае их нарушения следует напомнить адресатам по телефону или в письменной форме.

На творческую работу времени почти не оставалось. В основном наш отдел вел рубрику «По следам наших выступлений» или сообщал о принятых редакцией мерах по той или иной жалобе. Еще мы периодически готовили полосу писем.

Как-то в редакцию заглянул первый секретарь Кагановичского райкома комсомола Иван Лихота. Посмотрел на мою, с его точки зрения, рутинную работу, пригласил на работу, в РК ВЛКСМ. Я согласилась, потому что не знала, что там не лучше будет.

Источник: "Ставропольская правда", 13 августа 2005 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх