ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

После бомбежки

Тамара КОВАЛЕНКО

Среди пожелтевших от времени довоенных фотографий я обнаружила такую, где на фоне дома наших ближайших соседей Малышкиных сидят несколько членов их семьи, а также я и жившая рядом с нами тетя Груня Захарина с двух- или трехлетним внуком Володей. Память невольно перенесла меня в далекое прошлое, туда, где остались детство, отрочество, юность - на Третью Желобовскую улицу, впоследствии переименованную сначала в Третью Шмидта, затем в Пионерскую. Вспомнился теплый, непроницаемо темный вечер 5 сентября 1942 года.

Уже месяц в городе хозяйничали немцы. Их (правда, в небольшом количестве) разместили на нашей улице и прилегающих к ней переулках. В основном это были солдаты и несколько унтер-офицеров, которые нередко собирались в сумерках у Ленюшиных, где находился на постое грузноватый розовощекий стоматолог, в меру потягивали шнапс, слушали патефонные пластинки.

К местному населению пришельцы внешне относились лояльно. Случалось, после получения довольствия угощали квартирную хозяйку или ее детей шоколадом. Доводилось встречать и забредших к нам с других улиц военных в серо-зеленых мундирах, которые ходили по дворам и клянчили "млеко", "яйки", сало.

тот вечер я была одна в комнате с закрытыми ставнями. При свете коптилки читала (даже это помню!) незаконченное произведение Лермонтова "Вадим". Младшие сестры и брат сначала собрались спать в другой комнате на кровати. Потом передумали. Постелили на полу и заснули под ватным одеялом. Тем часом мама с 32-летней соседкой Ниной Малышкиной разговаривали в нашем палисаднике. Несколько поодаль от них сидел на лавочке и наслаждался игрой на губной гармонике немецкий солдат Клаус.

Неожиданно что-то ухнуло, коптилка погасла, посыпалась побелка, зазвенели стекла, помещение наполнилось запахом гари. Едва я успела спрятаться за гардероб в смежной комнате, как все повторилось и тут же послышался шум мотора быстро удалявшегося самолета. Как потом оказалось, второй снаряд был сброшен с него в наш сад рядом с щелью, вырытой нами еще до оккупации по настоянию участкового милиционера, для защиты в ней от бомбежек.

Едва все стихло, мы с братом и сестрой бросились на улицу, откуда доносились возбужденные голоса. Навстречу нам спешила мама и велела следовать за ней в подвал к соседям.

У ворот Малышкиных в кромешной темноте кто-то хрипел на земле. С ним возились немцы. Это был умирающий Клаус.

В подвале при свете керосиновой лампы я увидела Нину, лежавшую на полу: она была ранена (когда ее потом повезли в больницу, она скончалась по дороге).

Утром после бомбежки мы пришли к себе домой. Я заметила, что маме с окровавленной рукой, перевязанной мною с вечера белой тряпкой, как-то не по себе, но она крепилась и не подавала виду. Ни сама мама, ни мы, дети, даже не представляли, насколько ее ранение окажется опасным. Поохали, глядя на буквально изрытую огромными осколками стену на уровне сетки кровати, поужасались, вообразив, какие последствия ожидали брата и сестру, если бы они спали на кровати. Извлекли из тлеющего одеяла запутавшийся в нем кусок металла с острыми краями, основательно смочили водой участок ваты, способный загореться...

А буквально на следующий день маму с высокой температурой доставили в больницу, где она пролежала больше трех месяцев с раздробленной рукой.

После той бомбежки я сделалась главой семьи. Приходилось постоянно думать, где взять хотя бы чуточку еды. Суррогатного хлебного пайка катастрофически недоставало. Поскольку его можно было выкупить на несколько дней вперед, пользовались этим, а потом опять не знали, что делать.

Мизерные деньги на житейские расходы я добывала тем, что продавала всяческий домашний скарб. Брат с сестрой тоже не сидели сложа руки. Десятилетний Боря бегал на железнодорожную станцию к вагонам, загружаемым сельхозпродуктами для отправки в Германию. Рискуя попасть под дуло автомата часового, иной раз приносил немного семечек, кусок жмыха или несколько початков кукурузы. Сестра Рая с Женей Талановой, в дооккупационном прошлом роскошной дамой, заведовавшей парфюмерным магазином "ТЭЖЭ", ходили в поле "выбивать" уцелевшую в земле картошку после уборки урожая. Иногда выручала подруга Раи - Полина Беседина, чья мать работала кладовщиком при немцах. У них дома стоял постоянно пополняемый мешок муки. Полина нет-нет да и давала Рае баночку этого продукта. Я из него делала галушки. Притом старалась выгадать немного теста - маме на лепешку. В больнице кормили отвратительно.

Стены нашего жилища бомбы изрядно облупили, высадили стекла окон, повредили рамы, один угол коридора отошел от основной постройки. Мы боялись дома ночевать. Уходили к соседям или знакомым.

С того вечера кончился курорт для немцев. Над городом то днем, то ночью стали появляться наши самолеты. Нередко сбрасывали бомбы в места скоплений оккупантов. Как-то в полдень краснозвездный самолет атаковал немецкую автоколонну на Старомарьевском шоссе. Основательно прошелся по ней пулеметными очередями. Под обстрел, рассказывают, попал и погиб важный офицерский чин, вроде бы из баронов, обитавший у Спиваковых на квартире. В тот же день неугодных постояльцев с нашей улицы и ближайших переулков точно ветром сдуло.

Стояли теплые осенние деньки. Но ведь и зима была не за горами. Мы занимались ремонтом своего дома, как могли. Нам во многом помогал, светлая ему память, дедушка Малышкин, хотя у него самого забот и горя было выше крыши.

В начале войны попал в плен единственный сын дедушки - сорокалетний Петр, отец четверых детей. Кто-то передал, что видели его измученным и едва живым. После такого известия его мать, бабушку Аришу, разбил тяжелый паралич. Не успели опомниться от одного несчастья, как новое свалилось. Старшего внука, Евгения, сына плененного солдата, вчерашнего школьника, в армию забрали. При наступлении немцев его с такими же, как он, не нюхавшими пороха бойцами, выводили из города в разгар бомбежки. Кто знает, уцелел ли он? А тут еще такая непоправимая беда с младшей дочкой Ниной приключилась.

На попечении дедушки, кроме не способной двигаться жены, находились два несовершеннолетних внука - Валентин и Юрий - а также третий - Саша, совсем еще малыш. Его тридцативосьмилетняя невестка - тетя Женя - вставала до зари. Доила корову, относила молоко на рынок. На вырученные деньги в основном покупала хлеб, крупу или муку из кукурузы. Затем отправлялась в степь, в лес или в Полковничий яр, где собирала корень солодки для чая, дикие яблоки и груши, грибы, алычу, боярышник, шиповник, целебные травы. Что-то из принесенного ею поедали сразу, что-то продавала на базаре или заготавливала впрок.

С помощью дедушки мы с сестрой развернули деятельную подготовку к предстоящим холодам. На ручной тележке привозили глину с бугра у Гулиевской мельницы. Наш "консультант", закатав по колено штаны, месил ее босыми ногами. Поскольку сам взобраться на лестницу не мог, подавал мне воду для смачивания выбоин в стене. Потом - ведро с глиной, смешанной с навозом и мелко порубленной сухой травой. Говорил, сколько и куда нанести "раствора" и как удобнее его руками разровнять. Тем часом Рая занималась его младшим внуком, по дому помогала, чем могла.

Во второй половине января 1943 года сильно ослабленную, с большим, застрявшим под сухожилием осколком, маму выписали из больницы. Я привела ее в комнату с одним окном, до половины заложенным камнями. Несмотря на удручающую бытовую обстановку, она была довольна: пришла-то к себе домой, а не к кому-нибудь.

Как-то перед вечером к нам постучал какой-то задрипанный вояка (таких я до тех пор среди щеголеватых немцев не встречала). Едва он ввалился в комнату - не раздеваясь, упал на кушетку и заснул. Всю ночь во сне чесался: его одолевали вши. Чуть свет поднялся и ушел.

Днем в городе стали раздаваться взрывы. Это фашисты разрушали предприятия, здания культуры, школы. По Старомарьевскому шоссе на запад двигалась колонна танков, на них сидели сверху закутанные в одеяла фрицы. За ночь наша армия выгнала из Ставрополя немцев.

Теперь мы часто заглядывали в почтовые ящики, я то и дело посматривала на гору - не идет ли почтальон. Многие из нас ждали весточек с фронта. Почти полгода их не получали.

Однажды письмоносица вручила мне армейский треугольник - от Евгения Малышкина. Он писал, что учится в военном училище, просил взять у его деда табака и прислать ему.

Перед самым уходом Евгения в армию мы как бы стали с ним встречаться. Два раза сходили в кино, а на третий вечер он наворовал у соседей абрикосов, чем и угощал меня. Сидели мы у их дома: я на лавочке, он напротив - на сиденье от трактора, вкопанном в землю, и курил. Расставаясь, только и сказали друг другу "до свиданья" и разошлись по домам.

И вот после оккупации Евгений стал писать мне дружеские письма. Потом неожиданно умолк, отчего во мне зашевелилось чувство ревности.

* * *

Однажды увидела письмоносицу, идущую с горы, стала у калитки поджидать ее. Но она проследовала мимо - и сразу к Малышкиным во двор. И почти тут же оттуда донесся душераздирающий крик тети Жени. На старшего сына она получила похоронку...

Источник: "Ставропольская правда", 10 января 2003 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх