ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Освобождение

Вилор БОЧАРНИКОВ

С начала августа 1942 года по вторую половину января 1943 года село Московское, как и все Ставрополье, было оккупировано немецко-фашистскими захватчиками. О последних днях оккупации эта публикация.

Шел шестой месяц немецкой оккупации. Жить становилось все труднее. Запасы зерна подходили к концу. Селяне начали подмешивать в лаваши – пресные лепешки из кукурузной муки – картофель. Но и картофеля заметно поубавилось, поэтому приходилось строго нормировать дневные порции и налегать на мамалыгу. То была популярная в годы войны еда – каша из кукурузной муки, иногда на молоке, но чаще на воде. Достоинство блюда – быстрота приготовления и абсолютное отсутствие отходов.

Как-то раз мы сварили чугунок мамалыги и, поставив его на стол, так дружно заработали ложками, что скоро ни на дне, ни на стенках этого сосуда ничего не осталось. Младший братишка поскреб по дну чугунка, ничего не набрал и, глядя на нас огромными голодными осуждающими глазенками, сказал срывающимся от слез голосом:

- А маме мамалыги не оставили! – и горько зарыдал.

Были, конечно, в селе люди, у которых хлеба имелось вволю. Перед уходом наших войск на станции Рыздвяная подожгли элеватор. Люди, рискуя жизнью, заскакивали в помещения, насыпали зерно в мешки и отвозили домой… Хлеб из такого зерна узнавался сразу по горелому запаху и по темно-коричневому цвету. Такой хлеб ели в домах, где по какой-либо причине оставались взрослые мужчины. Большинство же, как и мы, питались впроголодь.

Особенно досаждал недостаток соли. Осенью из-за Маныча в Московское завезли несколько подвод. Обмен на картофель, сухофрукты производился в такой пропорции, что многим оказался не по карману. Из-за отсутствия керосина и стекол для ламп использовали коптилки. Да и то свет зажигали только в случае крайней необходимости. Растапливая печь, бегали от соседа к соседу, иногда на другой конец улицы за «угольком» и, принеся, бережно, как младенца, укладывали на колосники, прикрывали сухой травой или щепочками и раздували до появления язычков пламени.

Спичек в селе не было. Обладали ими немногие из тех, кому немцы в обмен на полусотню яиц бросали початый коробок.

Люди пообносились, одевались в за-стиранную, многократно штопанную одежду. Из-за отсутствия мыла стирали редко. Чаще всего – в зольной воде. В такой же воде мыли головы и купались. Особенно ценилась зола подсолнечника, содержащая много поташа.

Со всеми этими трудностями можно было еще мириться. Хуже то, что немцы и полицаи становились все злее и злее. Они часто совершали подворные обходы, превращавшиеся в настоящий разбой. Раньше за сало, масло, яйца, молоко оккупанты хоть изредка, но оставляли то иголку, то коробку спичек. Теперь же, войдя в дом, они обшаривали все укромные уголки и забирали все, что удавалось найти.

В комендатуре спешно составляли списки неблагонадежных. Говорили, что их ждет судьба евреев, расстрелянных в противотанковом рву между Московским и Найденовкой…

Робко поговаривали о скором освобождении. Боясь привлечь внимание немцев или верных им полицаев, люди почти не появлялись на улицах, отсиживались по домам.

Писла 18-19-го один из родственников, выйдя во двор, услышал отдаленные взрывы. Рассказал об этой новости близким. Все обрадовались и разволновались. Мама, бабушка, двоюродная сестра (няня Маня, у которой мы жили) сидели, не говоря ни слова, словно боясь спугнуть надвигавшееся счастье. Вскоре мы поняли, что взрывы раздаются не в одном месте, а как бы движутся. Догадались, немцы разрушают железнодорожное полотно.

По слухам, вечером 20 января в садах видели красноармейцев-разведчиков. Слухам и верили, и не верили из-за нелепой подробности: у красноармейцев на ушанках были звездочки, а на плечах… погоны! Решив, что погоны – для маскировки, мы все-таки поверили – уж очень хотелось, чтобы это были свои.

Ночью в нашей семье, как, наверное, и во многих других, не спали. В карманах у меня грелись гранаты, заряженный карабин лежал под рукой – появись немцы на улице, их встретил бы град пуль. И не только из нашего дома. Но ни полицаи, ни немцы не осмеливались заходить на окраину села, хотя в центре их было больше, чем обычно.

21 января люди приоделись, собирались группами на улицах (я пишу о том, что было на окраине села) и, наскоро обменявшись новостями, торопливо расходились. Взрывы на железной дороге продолжались, но уже со стороны Изобильного.

Часов в 10 над селом пронеслась четверка краснозвездных штурмовиков, поливавших длинными очередями из пушек и пулеметов, отступающих по дороге на север гитлеровских вояк. Потом наступила тишина: немцы, по-видимому, ушли, а наших еще не было.

После обеда где-то на Сунже (теперь это улица Жданова) примерно на полпути между конторой и бригадным двором появился наш советский воин с автоматом на груди. Он был в маскхалате, но из-под открытого капюшона блестела звезда, за одно хранение которой еще вчера полагались большие неприятности. Разведчик, убедившись, что фашисты ушли, поспешил назад сообщить, что боя не будет, что их ждет хотя и короткий, но такой желанный и долгожданный отдых среди своих, истосковавшихся в неволе людей.

Утром 22 января у здания бывшей школы за церковью произошла короткая, но яростная схватка с немецким заслоном, после чего всю оставшуюся часть дня мы встречали вливавшиеся в село части. Пешие и конные, на лошадях и верблюдах, в разбитых сапогах и в новеньких валенках, в прожженных кострами, пробитых осколками шинелях, в ушанках с подшлемниками и без, в касках в село входили все новые и новые части.

Ржание лошадей, перестук колес, звон оружия, простуженные мужские голоса – все это звучало мощной торжественной симфонией в моих ушах, когда я с восторгом смотрел на двигавшиеся по Большой Воробьевке (улица Пушкина), наши войска.

Жители села от мала до велика высыпали на улицы. Наперебой зазывали к себе измученных переходом воинов. В нашей хате с единственной комнатой жили семь человек, пятеро взрослых и двое детей. Несмотря на это мы взяли на постой шесть солдат. Стало нас 13!

Комната сразу превратилась в склад оружия: повсюду стояли винтовки, автоматы, висели пояса с подсумками, набитыми патронами, лежали сумки с гранатами, автоматными дисками, каски, шинели, фуфайки и ушанки. Расспросам и разговорам не было конца.

Грели воду, растворяли в ней через тряпочку запас подсолнечной золы и прямо здесь, в комнате, отодвинув стол и соорудив из ветхой простыни подобие ширмы, купали солдат. Женщины попеременно стирали им белье.

За ужином узнали о разгроме немцев под Сталинградом, о наступлении наших войск на Северном Кавказе, о планах окружения и разгрома ненавистного врага.

Утром 23 января мы прощались с уходившими на Донское солдатами – неутомимыми тружениками войны, спешившими туда, где их ждали с таким нетерпением, с каким совсем недавно ожидали своих освободителей мы.

Источник: "Ставропольская правда", 22 января 2005 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх