ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Ушли навсегда

Тамара КОВАЛЕНКО

В начале лета сорок первого года я пришла к родственникам. Дядя Жора читал газету. Оторвавшись от нее, усмехнулся: "Опять мы отправили германцам состав пшеницы. Чует мое сердце, они нашим же салом нас по мусалам". Через несколько дней так и случилось: Германия без объявления войны напала на Советский Союз.

Мы, жители края, были уверены: живем в глубоком тылу, кровопролитие не коснется наших мест, самое страшное произойдет на далекой западной границе - и враг будет разбит. Ведь к тому времени наши земляки успели повоевать и с финнами, и с японцами, и каждый раз, считалось, возвращались домой с победой.

В то же время настораживало многое: никогда еще не доводилось видеть такого огромного числа людей, уезжавших на войну. Они буквально заполонили не только пристанционный сад (теперь застроен жилыми домами), но и обширный пустырь между одиноко стоявшим здесь механическим цехом завода "Красный металлист" и каменной стеной, отделявшей территорию железной дороги от города. Молодых мужчин и парней - стоявших, сидевших, лежавших на траве - обступали родные, близкие, знакомые и просто посторонние люди. Мы с подружками после занятий в школе, наскоро приготовив уроки, тоже бежали к вокзалу. Еще издали слышали залихватскую игру на гармони, разудалые песни подвыпивших. С волнением смотрели, как безутешно плакали матери, жены, невесты, как будущие бойцы трогательно прощались со своими детьми, еще не вполне осознавшими, куда отбывают их отцы. Запомнилась женщина, склонившая лицо над лежавшей у нее на коленях головой молодого мужчины. Не обращая внимания на окружающих, она нежно гладила его волосы.

День ото дня жизнь становилась сложнее. Появились эвакуированные с Украины. За буханкой хлеба приходилось выстаивать длинные очереди. В столовых, буфетах, даже ресторанах днем отпускали только по одному кусочку этого необходимого продукта - к стакану чая с сахарином.

В нашей железнодорожной школе в выпускных классах ввели раздельное обучение. У ребят прибавилось уроков по военной подготовке. Мы, их сверстницы, тоже маршировали по площади Орджоникидзе с тяжелыми длинноствольными винтовками со штыками и пели на известный мотив сочиненную (извините!) мною песню. Как всегда, запевала Роза Крюкова, остальные дружно подхватывали припев:

Дрожит земля: в бою артиллеристы,
Моторов мощных слышен тяжкий гул.
Сотрем с земли вас, подлые фашисты -
В нас мудрый Сталинмужество вдохнул.

После войны мне говорили, будто слова этой песни слышали на фронте...

Поздней осенью нескольких девчонок из нашего класса, достигших восемнадцати лет, послали рыть окопы. А самую старшую из нас - Римму Шишлову - после возвращения с земляных работ призвали в армию.

Дошла очередь и до ранее находившихся на особом положении железнодорожников. В числе первых ушли воевать брат моей одноклассницы Юли машинист Андрей Агулин и бухгалтер конторы депо Семен Красин.

С приходом сумерек город точно вымирал. На улицах царила темень: соблюдали светомаскировку. Клубы почти не работали. В кинотеатрах перед началом сеансов джаз не играл - музыканты уехали на фронт. Из оркестра остались только скрипачка Тася Соколова и певица Татьяна - ее золовка. В нарядных меховых шубках они исполняли обязанности билетерш.

Заскучали девчата без парней. Редко кто из них по старой памяти приходил вечерами погулять на когда-то оживленную Сталинскую (теперь проспект Карла Маркса). Взявшись под руки, они вяло прохаживались по отрезку улицы до кинотеатра "Октябрь".

Но вскоре город заметно оживился. На улицах, в общественных местах замелькали черные шинели, бушлаты, бескозырки - на отдых прибыла уйма моряков. Девушки сначала их остерегались, потом присмотрелись и поняли: ребята вроде ничего. Охотно стали приходить на танцы, особенно в кинотеатр "Гигант" (сейчас "Орленок"). В различных уголках краевого центра можно было встретить парочки влюбленных.

В конце декабря матросы уехали - и город снова словно опустел.

...Кое-как ставшую для многих поистине испытанием холодную и голодную первую военную зиму пережили. По всем приметам в сорок втором году природа сулила богатый урожай. Люди, наученные горьким опытом, даже те, кто раньше не дружил с мотыгой и лопатой, посадили огороды. И земля оправдала их надежды. Оставалось только суметь вырастить и собрать ее обильные дары.

В крае на сельхозработы были мобилизованы все, кого только можно было призвать. Учащиеся средних общеобразовательных учебных заведений досрочно, в мае, сдали очередные и выпускные экзамены. Тридцатого числа мы получили аттестаты об окончании средней школы и отправились в совхоз "Шангалинский" Петровского района.

Жили в вагончиках, в степи. Как бы играючи, наперегонки один перед другим - кто быстрее - выдергивали заполонившую хлеба сурепку. Газет нам не давали, радиоприемников не было. Единственным предметом цивилизации были наручные часы учительницы - Александры Ивановны Деревщиковой. Мы не представляли, что происходит на фронтах.

Кормили нас неплохо. Пятнадцатилетняя Рая, моя младшая сестра, никогда раньше не державшая в руках вожжей, стала ездить на бедарке, запряженной белой лошадкой. Привозила бак с дымящейся едой и наливала ее черпаком каждому из нас в протянутую посуду.

После прополки особенно щедро уродившейся в том году пшеницы мы отбыли домой. По приезде я обратила внимание на множество беженцев. Все чаще в разное время суток со стороны Невинки доносились мощные, глухие взрывы бомб. Требовалось срочно явиться на призывные пункты военкомата тем, кому подлежала мобилизация в армию.

В конце июля, поздним вечером, фашистский самолет сбросил первый смертоносный груз на воинскую часть (на углу улиц Лермонтова и Пушкина). А через несколько дней, в десять часов утра, началась интенсивная бомбежка. Было много раненых, убитых.

Спасаясь от налета вражеской авиации, я очутилась в юго-восточной части города. До сих пор стоит в памяти картина того дня: пустынная окраинная улица с пожелтевшей от горячего солнца, но такой мирной травой под августовским небом. Напротив одного из домиков - лошади, запряженные в линейку. На ней сидит красноармеец, взопрев от жары, в плотной рубашке с длинными рукавами, в кирзовых сапожищах, с кнутом в руке. Из сколоченной крест-накрест калитки выскочил молодой мужчина в командирской форме, помахал кому-то на прощание рукой, и тут же показалась женщина, бегущая за ним. Едва он вспрыгнул на линейку, лошади помчались. Женщина, вскинув молитвенно руки, бежала, а потом остановилась и, обхватив голову ладонями, отчаянно зарыдала.

3 августа немцы оккупировали город. На следующее утро на стенах домов, на заборах, на телеграфных столбах, афишных тумбах - словом, где только можно, пришельцы расклеили приказы, обязывающие всех евреев явиться в специально отведенные места. Спустя двое-трое суток в сторону Холодного родника зачастили душегубки. Началась новая жизнь - не похожая на ту, к которой мы привыкли.

Чужеземцы хозяйничали. Холеные офицеры важно ходили, ездили на автомашинах в серо-зеленой, черной, коричневой форме со свастикой, в фуражках с непривычными для нас высоченными тульями. Среди населения нашлись такие, кто был готов прислуживать фашистам, записывались в полицаи. Так поступил и наш бывший школьный военрук (фамилии не помню). Некоторые открыли магазины на ворованные средства. В их числе оказалась и соседка моих родственников Александра Власова. Ее муж до конца оккупации торговал дефицитными тогда тканями.

Очевидно, стремясь закрепить за собой занятые в ходе военных действий рубежи, оккупанты стали заигрывать с населением, проявлять "заботу" о его досуге. В клубе госторговли открыли театр. В нем приглашенные артисты (наши отбыли в эвакуацию) ставили спектакли на украинском языке: "Дай сердцу волю - заведет в неволю", "Ой не ходи, Грицю, тай на вечерницу", "Наймычка", "Наталка-полтавка"... В репертуаре насчитывалось более десятка пьес. Лубочную игру артистов скрашивали хорошие декорации, богатые костюмы, и народ шел на спектакли. Открылся и кинотеатр "Октябрь" - для солдат, но в него пускали и гражданское население. Показывали немецкие картины, разумеется, без перевода. Редко кто из местных жителей заглядывал туда. Шли разве что из любопытства: какие у них там, за границей, кинофильмы?

Решили и мы с подругой посмотреть одну из лент. Не помню, как она называлась и какое впечатление произвела на нас. Но документальные кинокадры задели за живое: по пыльной дороге гитлеровцы гнали наших военнопленных - голодных, изможденных, оборванных, грязных, босых, заросших. Они еле тащились, подгоняемые окриками резвых молодчиков в отличной экипировке, с упитанными овчарками на поводках. Мы едва досидели до конца. Встать и уйти не могли, иначе немцы могли понять, как они нас своей кинохроникой "достали".

Миновали лето, осень. С наступлением зимы налеты нашей авиации участились. Нет-нет да и стали останавливаться у жителей на ночлег какие-то задрипанные иностранные вояки. А 20 января, когда оккупанты начали спешно взрывать предприятия, учебные заведения, учреждения культуры, в середине дня я уже и своими глазами увидела движущуюся по Старомарьевскому шоссе на запад колонну их танков, облепленную, как мухами, закутанной в тряпки солдатней. Стало ясно: немцы отступают.

В ночь под 21 января сорок третьего года в нескольких местах города произошли бои. В центре города погиб один из первых ворвавшихся в город, наделенный, кстати, даром поэтического слова, старший лейтенант Иван Булкин, чьим именем названа одна из улиц. Утром от оккупантов остались только их неблаговидные дела. Сами же они ушли навсегда.

Источник: "Ставропольская правда" 21 января 2000 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх