ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

"Аще забуду тебе, Иерусалиме!.."

Елена ГРОМОВА

Нежно любил Ставрополь - город своего детства, юности, город, где прошли счастливые годы жизни, - наш земляк, известный писатель Илья Дмитриевич Сургучев.

номер газеты 'Донская волна'Много страниц посвятил он любимому городу в повести "Губернатор". Перед читателями предстает главная улица Ставрополя - Николаевская (ныне пр. Карла Маркса) с домом губернатора, окружным судом, магазинами, с булыжной мостовой, "дремлющим густым зеленым бульваром, как мечом рассекающим улицу надвое". А вот знакомые жителям города Ташлянское предместье, Кафедральная горка с еще возвышающимися на ней собором и колокольней, здание полиции с пожарной каланчой, дом полицмейстера, в котором, по преданию, "когда-то проездом на Кавказ жил три дня Пушкин", Архиерейское подворье, "остатки былой крепости с амбразурами, в которых вместо пушек были фонари", Воронцовский сад (ныне парк Центральный)…

Щемящее чувство ностальгии по покинутой родине пронизывает последний, написанный И. Сургучевым в Париже в эмиграции, автобиографический рассказ "Китеж" (город). "… Тяжело и больно - и в эту минуту, такой затерянный и такой от всего родного отрешенный, я хочу хоть через эти печатные столбцы, хоть мысленно, хоть только прикосновением луча сердца быть с тобой, мой родной, мой милый и незабываемый с древнегреческим именем, самый для меня прекрасный и цветущий город на земле. Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя!" - восклицает писатель.

Доброй иронией, юмором, так присущим Илье Сургучеву, и той же любовью проникнут очерк "Письмо о Ставрополе", напечатанный 13 января 1919 года в еженедельнике истории, литературы и сатиры "Донская волна", вышедшем в Рос-тове. Очерк был опубликован, когда большая часть территории Северного Кавказа оказалась в руках "белой" армии. В его заключительных строках звучит боль за свой город, который пережил волну "красного" террора.

Примерно в это же время вышла книга И. Сургучева "Большевики в Ставрополе", где, приводя примеры "красного" террора и анализируя ситуацию, он дает свою оценку происходящему.

Номер "Донской волны", о котором идет речь, сохранился в одном из дел Государственного архива Ставропольского края, и вряд ли со времени первой публикации очерк о Ставрополе переиздавался на родине писателя.

Илья Сургучев
ПИСЬМО О СТАВРОПОЛЕ

У Чехова есть село, в котором дьячок на похоронах всю икру съел. Наш же Ставрополь известен тем, что когда-то, принимая у себя великого князя, одного из Михайловичей, угостил его на славу да и сам, в лице своих представителей, угостился всласть, а на утро, по здравом размышлении, почтительно представил князю счет за все съеденное и выпитое.

- Вчера, Ваше Высочество, кушать изволили, а сегодня прикажите получить. Город, Ваше Высочество, бедный, сам еле-еле с кваса на хлеб перебивается.

И роскошный, с разливанным морем обед влетел великому князю в тысячу-другую.

Обед же воистину был роскошный.

- Селедки дышали! - восторженно рассказывал мне старый официант, "специалист по закуске", как он сам рекомендовал себя на купеческих свадьбах: в желе свечка горела. Пирамида из леденцов была, и тоже в середине свечка горела. Так насквозь, как изумруд, и светилась.

А Император Александр II, которому ошеломленный Михайлович показывал счет, сказал, смеясь:

- Жирно, брат, кушаешь!

И с той поры влиятельный князь возненавидел Ставрополь и отомстил: рельсы Владикавказской железной дороги, которая тогда только строилась, легли на Армавир, обойдя Ставрополь на шестьдесят верст, и с тех пор Армавир, жалкое черкесское гнездо, разросся в огромный промышленный центр, а Ставрополь из цветущего городка постепенно превращался в старую деву: захирел, опустел, оброс, как репьями, какими-то старыми чиновниками-пенсионерами, съезжавшимися сюда из всех концов России на дешевую жизнь; просторные провинциальные улицы застроились приземистыми домиками в 4 комнаты с кухней, - и только сады, чудесные ставропольские сады, которым тут - большой простор, густо завили город зеленью и превратили его в сплошную уютную беседку, глядя на которую издали, дух радуется.

Жизнь здесь начала замирать в восемь часов вечера, газетки выходили два раза в неделю, в "общественном" клубе какие-то старые развалины резались до часу ночи в рамс - и стал с той поры наш город походить на еще один, тоже очень типический российский губернский город: на Симбирск.

Их было два таких в России. Так и говорили:

- Симбирск и Ставрополь. Пара пятак, в базарный день - три копейки.

Симбирск - дворянское гнездо, Ставрополь - мещанское. Только и разницы.

Ставрополь, очевидно, был той благоприятной средой, в которой, как бактерии, особенно густо размножался, всегда цвел и цветет мещанин матерый, - хочется сказать: густо-псовый. В старину, по необходимости, по торговым обстоятельствам, он записывался во "временные" купцы первой или второй гильдии - но непременно во "временные".

И, если калужане аршином тесто меряли, а рязанцы - огурцом телушку резали, то "наши", подававшие счет великому князю, - блюли свое гнездо с большой любовью и аккуратностью.

Выжиги, сквалыжники и алтынники великие, - они часто, однако, бывали и большими поэтами.

Доказывает же нелицеприятный Вазари, что Тициан был форменным сквалыгой.

Вот вы, нынешние, - нут-ка?

Кто почувствовал красоту наших веселых площадей и построил на них фонтаны - настоящие итальянские, так мелодично в лунные ночи журчащие фонтаны?

Старики.

Кто выбрал место и построил колокольню, самую изящную в России, после Троице-Сергиевской?

Старики.

Прелестной узорчатой каменной оградой, которую теперь немилосердно разрушают и которую так тонко и непередаваемо прекрасно запечатлел на одном из своих этюдов здешний старый художник Смирнов, - кто обнес ею рощу и Барятинский парк?

Старики.

Кто давал работу и лелеял архитектора Воскресенского, построившего такие здания в стиле знаменитого когда-то "губернского ампира", как, например, Старая Гимназия? Кто построил прелестную рядскую церковку с дорийским порталом, которую теперь нужно было бы поставить под стеклянный колпак?

Старики.

И кто эту прелестную, полную настроения церковку разрушил, кто уничтожил дорийские колонны и вместо них "выбухал" что-то необычайно пузатое, беременное, перепоясанное, почему-то алебастровыми поясками? Кто построил на этой новой церкви две главы, из коих одна напоминает того, кто ест геркулес, а другая - того, кто оного геркулеса не ест?

Это сделали нынешние, теперешние, уже не записывающиеся во "временные" купцы, а хватающие выше.

Те самые, которые загадили тихий скромный город постройками, похожими на торты; те, которые на своих мизинцах носят весьма сомнительные бриллианты и, оттопыривая оные, читают на благотворительных вечерах:

- Как чуден Днепр при тихой погоде!

И часто, глядя на наш, все-таки прекрасный город, думаешь:

- Эх, если бы встали из своих могил старики, подававшие великому князю обеденный счет!

Они выровняли бы нашу думскую площадь, срыли бы все эти буераки, которые так безобразят центральные места города - вымостили бы ее новыми плитами и, с этими журчащими фонтанами, с белым кружевом ограды, - с лестницей, напоминающей одесскую лестницу к морю, с старым, рассаженным по горе садом, - это была бы одна из самых красивых площадей России.

А наш чудесный, почти двухверстный бульвар, наша несравненная в центре города растущая каштановая роща, где в России есть еще что-нибудь подобное?

Наши пригороды и окрестности: Подгорное, в старину справедливо именовавшееся Швейцарией; Павлова дача; Холодный родник; Архиерейский лес, Бибердов сад.

И вот в это старое, тихое гнездо, где десятками лет с такой любовью, по особым заповедным, наследственным рецептам, культивировались всякие наливочки, употребляемые во благовремении, всякие моченые яблочки, самоварчики, соленые огурчики, рассольчики для похмелья, настойки доктора Эрнеста для долголетней жизни, пуховые перинки и подушечки, неразглаженные сюртучки для праздничных визитов, - в это гнездо, мещанское, теплое, обсиженное, облеженное, редко куда трогавшееся, ничего не читавшее, ничего на свете, кроме своих четырех углов, не видавшее, не имевшее среди стотысячного населения ни одной картины, ни одной известной статуи, - сюда ввалилось в этом году чудище обло, позорно и лаяй, ввалился "пришедший хам", о котором давно уже прорицали все пророки, - ввалился с ножом и винтовкой и начал устанавливать новые законы и "действовать".

Но об этом пусть расскажут другие.

Источник: "Ставропольская правда", 16 сентября 2000 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх