ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Сумерки над Парижем

Виктор КРАВЧЕНКО

Вдоль набережной Сены брел тяжелой медленной походкой одинокий мужчина, стараясь держаться прямо. Его утомляли пешие прогулки, и он выбирал для себя самый короткий путь.

Был обычный сентябрьский вечер. Река отражала закатное небо. Облака плыли розовыми устрицами. Нежаркий ветер дул в спину, гнал под ноги желтые осенние листья. Над Парижем спускались сумерки, и ряды каменных домов отливали тускнеющим блеском. Одышка мешала идти, мужчина, опираясь на трость, часто останавливался и наблюдал, как меняется окраска воды в Сене.

Он провел пару часов в лавках букинистов у Лувра, где с интересом рассматривал выставленные на продажу японские гравюры, картины французских художников, старинные иконы, рукописи и редкие фолианты, но ушел без покупки. За последний год он практически ничего не приобрел. Свернув с набережной, мужчина перешел кипевшую вечерней суетой, сверкающую витринами авеню, направляясь в знакомый ресторан, чтобы выпить стаканчик вина. Заняв столик у входа, привычным жестом пригласил гарсона, заказал легкое бордо и осмотрел зал. Несколько посетителей подняли руки в знак приветствия. Еще с довоенных времен в ресторане собиралась литературная богема Парижа. Сюда захаживали как маститые писатели, так и начинающие поэты, критики, журналисты и просто любители поговорить, поспорить о литературе, перекинуться последними светскими новостями. В ресторане не было суматохи, никогда не грохотала музыка. Оркестр – скрипка, виолончель, рояль – всегда исполнял лирические, популярные композиции, которые ненавязчивыми волнами растекались над столиками. Здесь витал особый дух искреннего человеческого тепла. Многие завсегдатаи ресторана знали вошедшего мужчину - известного писателя, драматурга, советника редакции эмигрантского журнала «Возрождение». Он любил встречаться здесь с друзьями, коллегами по перу, с которыми его связывала многолетняя дружба.

Он вышел из кафе, когда совсем стемнело, и направился к своему дому. Миновал каморку консьержки, держась за перила, поднялся на второй этаж. Вынул из кармана ключ, отворил входную дверь и включил в прихожей свет. Он переехал в этот дом сразу после окончания войны в 1945 году, сняв квартиру из двух комнат с мебелью красного дерева, дополнив обстановку со временем книжными шкафами и полками. В просторном кабинете письменный стол и стулья были завалены стопками книг в добротных кожаных переплетах, журналами на французском и немецком языках. На видном месте красовалась увеличенная черно-белая фотография улыбающейся девушки в пальто с меховым воротничком, снятой во весь рост, и лежало прекрасное издание Библии на русском языке. Несколько старых афиш, разбросанных по полу, напоминали о былой театральной жизни хозяина. Широкий диван и два продавленных кресла у окна, затененного с улицы каштановым деревом, были излюбленным местом его кошек. В спальне, рядом с кроватью, стояли большие храмовые иконы, а стены украшали картины, акварели и рисунки.

Писатель снял пиджак, развязал галстук, подошел к зеркалу, длинному, массивному, в резной раме, поправил поредевшие волосы. На него смотрел изможденный человек, за семьдесят, с мешками под глазами, сеткой мелких морщин. Старость избороздила утомленное лицо, нетронутыми остались только живые глаза. Впрочем, он не придавал значения своей внешности. Отвернулся от зеркала, прошел к окну и присел на диван, задумавшись.

Пламя круглых уличных фонарей проникало в кабинет сквозь полуопущенные жалюзи, а в тихих комнатах давно царило одиночество. Время как будто остановилось.

Снизу, с первого этажа, доносились едва слышимые звуки вальса Шопена. Там проживала одинокая молодая женщина, учительница музыки. Она давала днем частные уроки, и ее приходящие ученики репетировали часами, медленно и робко подбирая мелодии на рояле. Писатель всегда здоровался с ней, спускаясь или поднимаясь по лестнице, снимал шляпу в знак приветствия и любезно кланялся: «Bonjour, madam». Она отвечала смущенно: «Bonjour, monsieur». Лестничный полумрак оттенял овал ее утонченного лица, густые черные брови, чуть припухлые губы, мягко очерченный подбородок, полуосвещал пыльник из синего шелка и шляпку из рисовой соломки, под которую она убирала пряди своих каштановых волос. В ее невысокой стройной фигуре было что-то щемящее, навсегда ушедшее, но светлым образом встающее перед ним ночами, когда он долго не мог заснуть, ворочался, кашлял, глотал таблетки. Астма мучила его давно и безнадежно. В такие минуты он думал, что хорошо бы без страданий отойти в мир вечного покоя.

Писатель давно заметил во француженке удивительное сходство с женой не только внешностью, но и манерой разговора. Время шло, но не уходил из памяти и не меркнул образ любимой Оли. К нему возвращались, как видения, петербургские годы учебы в Императорском университете на факультете восточных языков. Жена проживала с его родителями далеко от северной столицы, в жарком южном городе. Он скучал по ней, маленьким дочкам Клаве и Вере, писал теплые нежные письма, высылал гостинцы. Нередко во сне перед ним проходили младенческие годы, отрочество, юность, картины родного города: полутораэтажный дом-усадьба с верандой на Ясеновской улице, где он родился вторым ребенком, лица родителей, сестер, братьев. Напротив дома, на зеленой горке, возвышался Казанский кафедральный собор с колокольней. С главного колокола летел чистый, Божий звон, смешиваясь с дробным, гулким звоном мелких колоколов, растекался улицами, переулками и, достигая окраин, наконец, терялся и умолкал далеко за городом, в степном просторе. В погожие дни могучий крест на маковке собора виднелся окрест на десятки верст, в ненастье мерцал, возникая из туманного марева. В этом соборе в 1900 году будущий писатель, а тогда 19-летний студент обвенчался с девушкой из купеческой семьи – Ольгой Григорьевной Меланьиной.

На вечерней заре многочисленное семейство собиралось во дворе дома на Ясеновской вокруг стола, покрытого белоснежной скатертью, у начищенного самовара и при уютном свете керосиновой лампы устраивало чаепитие с баранками, пряниками и вишневым вареньем...

Музыка на первом этаже стихла, уличный гул стал тише, улетающие гудки автомобильных клаксонов реже, а писатель, погруженный в свои воспоминания, неподвижно сидел у окна. Кошка, мурлыча, взобралась к нему на колени.

1905 год. От тех дней его отделяло пятьдесят лет. Они с Ольгой совершили недельную поездку в Кисловодск, оставив дочек на попечение матери, Софьи Петровны. Ехали по «чугунке». От железнодорожного вокзала прошли, минуя Курзал, вниз по Голицынскому спуску и устроились в только что отстроенной, блестевшей свежей краской гостинице «Гранд-Отель». Лифт поднял супругов на верхний этаж, где они заняли номер с голубыми обоями, мебелью в стиле «ренессанс», цветами в красивой вазе и широкими окнами, смотревшими на пышные деревья курортного парка.

От гостиницы начинался бульвар – Тополевая аллея, по которому, вдоль дач, особняков, здания Главных нарзанных ванн беспечно совершали прогулки отдыхающие.

Сейчас этот год был ближе ему, чем любой другой. Они не расставались целыми днями, гуляли вдвоем и не замечали окружающих. После завтрака, прохладным утром, уходили в Новый парк и по петляющим вверх узеньким аллеям, по отступающей росе, вдоль молоденьких сосенок Романовской горки, после долгого подъема, выбирались на залитую солнцем открытую лужайку Красных камней. Вдали золотился куполом Свято-Никольский собор, белела вилла известного художника-передвижника. Парк во всю ширь, разноцветным ковром сбегал к быстрой, горной Ольховке, обрываясь у ее размытых берегов. На самом краю обрыва, к радости курортников, стояла деревянная двухъярусная обзорная беседка с шатровой крышей, похожая на изящную часовню, с лирическим названием «Храм любви».

Супруги возвращались в гостиницу поздно, и сонная горничная в хорошеньком фартучке подавала им в номер чай с печеньем. Жизнь была прекрасна и полна надежд... А потом нить, протянутая от сердца к сердцу, трагически оборвалась. Весной 1907 года Ольга Григорьевна простудилась, слегла и больше не встала, найдя последний приют на Успенском кладбище Ставрополя.

Писатель, закончив университет, возвратился в родной город, занялся общественной деятельностью, писал пространные, задумчивые рассказы, повести, пьесы из жизни губернии и стал известным драматургом в России.

Налетел вихрь гражданской войны, принес страдания, разбросал семью и родственников, разлучил с дочками на всю жизнь. В 1920 году он выехал из России. География эмиграции – Константинополь, Прага, Париж.

Писатель не мог скрыть своего волнения, глаза наполнились слезами. Он встал с дивана, пересел к письменному столу, положил под спину подушку, откашлялся. Думы, которые подспудно тревожили последние месяцы, нахлынули на него. Он взял чистый лист бумаги и, успокаивая дрожь в руке, четко вывел: «Китеж» – рассказ. И уже твердой рукой продолжил:

«... Тяжело и больно – и в эту минуту, такой затерянный и такой от всего родного отрешенный, я хочу хоть через эти печатные столбцы, хоть мысленно, хоть только прикосновением луча сердца быть с тобой, мой родной, мой милый и незабываемый с древнегреческим именем, самый для меня прекрасный и цветущий город на земле. Аще забуду тебя, Иерусалиме, забвенна буди десница моя!..».

Он писал до тех пор, пока не почувстовал тяжести в веках, боялся сомкнуть глаза и все-таки закончил повествование. Сумятица чувств, его волновавших, улеглась. Он еще раз перечитал написанное, погасил свет, и, не раздеваясь, лег на диван. Париж просыпался...

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх