ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Спеша на север издалека...

Вадим ХАЧИКОВ. Заслуженный работник культуры РФ

27 июля – день гибели Михаила Лермонтова

Лермонтов возвращался из своей первой ссылки. Покинув Грузию, он ехал по Военно-Грузинской дороге. Далеко позади остались Койшаурская долина с шумной Арагвой, крутой подъем на Крестовый перевал, опасный спуск по обледенелому тракту в Байдарское ущелье…

Взору поэта открылся во всем величии красавец-Казбек, возвышавшийся словно пастух над стадом соплеменных гор, полузакрытых пеленой туч.

Полтора месяца назад, проезжая этим же путем в Грузию к месту службы, он впервые оказался вблизи великана и смог вдоволь налюбоваться им. Его не удивило, что местные жители считают Казбек священной горой – местом пребывания младенца Иисуса, по христианским легендам, и престолом вечного Аллаха – по убеждению магометан.

А вот рассказы о том, что царь Кавказа может покарать неугодного путника снежным обвалом или метелью, казались преувеличением. Октябрьское солнце палило почти по-летнему, и он немало помучился, глотая пыль на сухой каменистой дороге, мечтая, чтобы тучи заволокли пронзительно-синее небо.

Теперь же Лермонтов вполне уверовал в суровый нрав Казбека: зловещие снежные карнизы висели тут и там над дорогой, ежеминутно грозя падением, а непогода уже дважды загоняла его в придорожные сакли. Может быть, и вправду стоит умилостивить великана смиренной мольбой? Тогда хорошо бы высказать ее стихами, наподобие тех, что сочиняют восточные поэты?

На первой же почтовой станции, найдя в своем чемодане какой-то листок бумаги, он стал записывать:

Спеша на север издалека
Из теплых и чужих сторон,
Тебе, Казбек, о страж Востока,
Принес я, странник,  свой поклон…

Стихотворение это восхищало и продолжает восхищать многочисленных любителей поэзии, но никогда не привлекало серьезного внимания исследователей, поскольку казалось простым и ясным. В самом деле, что в нем искать? Поэт рассказывает о том, как возвращается из ссылки и с затаенной тревогой думает о встрече, ожидающей его на родине. Это как будто бы полностью соответствует реальной ситуации. Но давайте повнимательнее приглядимся к этому маленькому шедевру, написанному в самом сердце Кавказских гор, у подножия седого Казбека.

Знакомый и любимый с детства край, питавший юношескую поэзию, с годами подзабылся, потерял для Лермонтова свою реальность. Ссылка дала возможность взглянуть на него вновь уже глазами взрослого человека, обогатив детские впечатления новыми, более яркими и осмысленными. Об этом свидетельствует первая часть стихотворения, где абстрактный «Кавказ седой» его ранних произведений сменился вполне конкретным Казбеком с реальными метелями и обвалами, знойной, пыльной дорогой, с легендами и сказаниями, с мольбами и молитвами, которые обращают к священной горе благочестивые путники.

Но главные сюрпризы ожидают нас при внимательном чтении второй части стихотворения. Какими реалиями наполнена она, как соотносится с тем багажом впечатлений, которые поэт получил в кавказской ссылке? Как мы знаем, речь там идет о будущей встрече с друзьями юности. Но чьей? Конечно же, самого Лермонтова, убеждены все комментаторы стихотворения, ведь лирический герой Лермонтова – своего рода художественный двойник автора. Тем более что изображаемая ситуация вполне соответствует реальной: возвращение из ссылки, ожидание встречи…

Но есть еще одно желанье!
Боюсь сказать! – Душа дрожит!
Что если я со дня изгнанья
Совсем на родине забыт!
Найду ль там прежние объятья?
Старинный встречу ли привет?
Узнают ли друзья и братья
Страдальца после долгих лет?
Или среди могил холодных
Я наступлю на прах родной
Тех добрых, пылких, благородных;
Деливших молодость со мной.

Как видим, слова здесь специально подобраны так, чтобы подчеркнуть длительность отсутствия героя на родине, его очень долгую разлуку с друзьями молодости, оставшейся в далеком прошлом. Между тем известно, что Лермонтов, выехав из Петербурга в ссылку в марте 1837 года, в декабре того же года возвращался на север, то есть пробыл в изгнании всего девять месяцев. Зачем же ему потребовалось так увеличивать время отсутствия своего героя в родных краях?

Это может быть оправдано только в одном случае – если не себя имеет в виду поэт. Вернее, не только себя, но одновременно и кого-то другого, действительно пробывшего в изгнании долгие годы. Спроецировав собственную, сравнительно легкую участь на другую, более тяжкую, он усиливает накал чувства за счет этого страдальца. Кого же?

Братьев-изгнанников Лермонтов встречал во время ссылки предостаточно. Кавказ, прозванный «теплой Сибирью», служил местом пребывания самых различных категорий людей, не угодных режиму. В частности, в 1837 году там находилось немало лиц, осужденных по «делу 14 декабря». Поэт неоднократно встречался с ними, что дало повод некоторым исследователям говорить о «декабристской тональности» стихо-творения «Спеша на север издалека».

Однако с декабристами, которых узнал Лермонтов на Кавказе, особой близости у него не возникло. Единственное исключение – Александр Одоевский, с которым Михаил Юрьевич подружился во время совместной поездки в Грузию, к месту службы обоих. Но Одоевский в ту пору еще не имел повода думать о возвращении – ссылка его продолжалась, к моменту отъезда Лермонтова он оставался в Грузии на неопределенный срок, а мог и вообще не вернуться, что в действительности и случилось. Между тем в стихотворении выражены переживания изгнанника, уже двинувшегося в путь на родину. Был ли такой человек в поле зрения Лермонтова? Да, был! И, более того, являлся фигурой, которая не могла не заинтересовать поэта.

Менее чем через месяц после приказа о переводе Лермонтова в Гродненский гусар-ский полк было подписано высочайшее распоряжение, касающееся начальника штаба Отдельного Кавказского корпуса генерал-майора Владимира Дмитриевича Вольховского, который назначался командиром пехотной бригады, расположенной неподалеку от нового места службы поэта. Следовательно, уезжая в начале декабря из Грузии, Михаил Юрьевич знал, что очень скоро вслед за ним пустится в дорогу и Вольховский, проделает тот же самый путь, увидит те же пейзажи и будет испытывать сходные чувства.

На каком основании молодой младший офицер мог поставить себя рядом с прославленным генералом, популярным военачальником, откуда мог знать о переживаниях человека, стоящего неизмеримо выше него по служебной лестнице?

Приглядимся пристальнее к фигуре Вольховского, тоже являвшегося изгнанником. В 1818 году юным прапорщиком он вступил в тайное общество Союз Спасения, а после его роспуска – в Союз Благоденствия. Участвовал в обсуждении программы и устава Северного общества, однако на Сенатской площади в день восстания не был, поскольку с августа 1825 года находился в экспедиции, изучавшей побережье Каспийского и Аральского морей. И все же Владимир Дмитриевич был арестован, препровожден в Следственную комиссию и, хотя сумел доказать, что давно отошел от декабрьского движения, наказания не избежал. Его перевод в Кавказскую армию, ведущую военные действия на окраине Российской империи, фактически был ссылкой.

Несмотря на то, что блестящий военный специалист Вольховский и здесь сумел проявить свои способности, быстро продвигался по службе, он все время находился под пристальным вниманием Николая I, подозрительно относившегося ко всем, причастным к «делу 14 декабря». Это было отлично известно Лермонтову, который встретился с Владимиром Дмитриевичем во время лечения на Кавказ-ских Минеральных Водах летом 1837 года. Одновременно с приездом сюда поэта Вольховский получил письмо от своего старого боевого товарища А. Философова, который доводился родственником Михаилу Юрьевичу. Философов просил бывшего однополчанина принять участие в судьбе опального юноши.

Известно, как много сделал Вольховский для оказавшихся на Кавказе «государственных преступников». И судьба Лермонтова, конечно же, тронула генерала – корнет пострадал за стихи на смерть Пушкина, его близкого друга. Ведь Владимир Дмитриевич был выпускником Царскосельского лицея, однокашником Пушкина, Дельвига, Пущина, Кюхельбекера. Эта близость к Пушкину, в свою очередь, прибавляла Вольховскому привлекательности в глазах Лермонтова, для которого Владимир Дмитриевич был одним из славных офицеров – кавказцев, начинавших службу при Ермолове и хранивших заведенные тем традиции. Михаил Юрьевич, несомненно, был наслышан о блестящем военном даровании генерала, о глубоком знании им Востока вообще и Кавказа в частности. А декабристское прошлое Вольховского, его положение опального и подозреваемого человека позволяли поэту сопоставлять их судьбы, которые вполне могли показаться ему сходными.

Вот кто угадывается в строках о «добрых, пылких, благородных». Вот ради кого Лермонтов в стихотворении «Спеша на север издалека» мог немногие месяцы своей ссылки выдать за долгие годы изгнания… Конечно, с полной уверенностью утверждать это нельзя, но несомненно, что личность и судьба бывшего лицеиста и опального генерала Вольховского вполне могли повлиять на рождение стихотворения, ставшего предтечей больших творений, посвященных Кавказу.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх