ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Ромалэ

Тамара КОВАЛЕНКО

Улица Объездная. Вереницы автомашин. Широкую асфальтированную дорогу обступают с боков разного рода постройки, скрывшие равнину и бугры... Когда-то здесь были огороды. К востоку от них, сразу же за Туапсинским яром, начиналась степь, простиравшаяся до самой Надежды.

Каждое лето в той степи, неподалеку от оврага, располагались табором цыгане. Смуглые, в большинстве своем худощавые, стройные, с гибкими талиями женщины в цветастых, надетых одна на другую длинных и широких юбках с оборками по низу, в таких же свободных пестрых блузах, в лихо надвинутых на лоб разноцветных косынках, с низками мониста и монет на шее... Шумной толпой, иногда прихватив с собой детвору, ходили они по дворам. Пока старшие предлагали хозяйкам "позолотить ручку", за что обещали рассказать всю истинную правду о том, что их ожидает, и просили что-нибудь из еды или одежды, ребятишки тоже времени даром не теряли: сулили за копейки "станцевать на пузе".

Случалось, и сами горожанки наведывались в табор. Как-то наши соседки сговорились втайне от мужей сходить к цыганам - погадать. И на закате солнца отправились в степь. Нам, девчонкам-подросткам, страшно хотелось посмотреть на их загадочный для нас быт, и мы увязались за взрослыми. Благо, они нас не прогоняли.

Пока цыганки, сидя на траве, изучали ладони примостившихся на корточках клиенток, раскладывали перед ними карты с какими-то непривычными для нас рисунками, в чем-то убеждали их своими вкрадчивыми голосами, мы с любопытством рассматривали табор. Больше всего из той экскурсии мне запомнилась цыганка, лежавшая на большой перине и кормившая грудью голого ребенка, хотя от оврага чувствительно тянуло сыростью.

Мне довелось видеть также и цыганскую свадьбу. Помню: по грунтовой дороге мимо нашего дома с плясками под бубен, выкриками, песнями, с медведем на цепи двигалась развеселая живописная процессия. Над ней покачивались поднятые над головами сухие ветки, увенчанные красными, желтыми, зелеными шариками из теста величиной с теперешнюю рублевую монету. Жители выходили из домов поглазеть на колоритное зрелище.

В довоенную пору не только в окрестностях, даже в центральной части Ставрополя оставались пустыри. На них, бывало, в теплое время года как раз и останавливались цыгане. Основными критериями выбора стоянки у них считались близость к базару и наличие рядом пастбища для лошадей.

Такими преимуществами отличалась в далеком минувшем широкая, поросшая травами улица Цыганская. Сегодня - это участок улицы Войтика - к северу от улицы Горького (прежде Поспеловская).

Западную половину улицы Цыганской составляли вытянувшиеся в одну линию дома с каким-то затесавшимся между ними небольшим заводиком. Что касается противоположной стороны, то ее полностью занимала высокая каменная ограда Успенского кладбища. Этот огромный промежуток и облюбовывали ромалэ.

В одном из частных домиков (сейчас его нет - снесли) жила моя школьная подруга Галина Дедова. Однажды вечером из ее двора я наблюдала, как на выгоне в темноте пылал цыганский костер, неравномерно освещавший распряженную бричку и призрачные силуэты людей. От всего этого на фоне кладбища веяло чем-то колдовским.

С улыбкой вспоминаю связанную с цыганами одну историю. Шли мы с двоюродными сестрами Азой и Раей Рудаковыми и их мамой Мирой в железнодорожную баню вдоль длинного каменного забора, отделявшего задворки улицы Вокзальной от Ярмарочной площади (теперь - Орджоникидзе). Сейчас юго-восточный угол этой площади заполнили корпуса завода "Красный металлист", а тогда там, в окружении бурьянов, маячил единственный, возведенный из местного ракушечника, производственный цех этого предприятия. Так вот: в затишье, между цехом и стеной, ромалэ раскинули свои шатры. При нашем появлении от них отделились женщины и, приблизившись к нам, стали набиваться погадать. На плечах у тети Миры была модная тогда шерстяная персидская шаль с кручеными кистями и яркими замысловатыми узорами в широких темных полосах. Она ей, смуглолицей и черноволосой, придавала сходство с представительницами племени ромэн. На приставания подошедших тетя Мира ответила по-цыгански: "ловэ ненай", что по-русски означает "денег нет". Что тут началось! Ее окружили, похоже, в чем-то упрекали на непонятном нам языке. Она же притворно-виновато потупила глаза, стояла и молчала, делая вид, будто понимает все, о чем ей говорят. Ее младшая малолетняя дочь Рая испугалась нападения на родительницу и заревела... Мы потом не раз вспоминали этот забавный случай.

Недавно я рассказала о нем знавшему меня еще с детства цыгану А. Самойлову. Оказалось, в том таборе были родственники и знакомые его отца, уже принявшего тогда оседлый образ жизни.

- В тот приезд, - вспоминал Александр Васильевич, - они пригласили нас на пасху. Поскольку народу было мало, все мужчины собрались в одном шатре самого старшего по возрасту уважаемого в таборе человека. Прямо на земле разостлали ковер, накрыли его скатертью. На нее, кроме обязательных в таких случаях соли и куска свиного сала, тоже освященных в церкви, поставили огромные куличи высотой с ведро, положили окорок, крашеные яйца, жареного поросенка... Упаси Бог, что-нибудь из этого уронить или рассыпать! Даже яичную скорлупу поглубже зарывали в землю, чтобы кому-нибудь под ноги случайно не попала. Такое считалось грехом.

- Мужчины-то пировали, а женщины чем тогда занимались? - поинтересовалась я.

- Тоже праздновали. Только, как у нас заведено, в другой палатке.

- А где куличи пекли?

- У ближайших жителей в печах.

Еще Александр Васильевич поведал мне историю своей семьи. Самойловы перебрались в нашу губернию откуда-то из-под Екатеринодара (сейчас Краснодар). Дедушка моего собеседника (тоже Александр, только Семенович), по словам Александра Васильевича, был великий кузнец. На кубанской земле обитало немало замечательных специалистов его национальности, способных творить чудеса с раскаленным железом. Перестук молоточка с кувалдой о наковальню можно было услышать в разных уголках казачьего края, увидеть, как из обыкновенной болванки рождаются лопата, грабли, серп, мотыга. Среди людей этой профессии царила жесточайшая конкуренция: кто лучше выкует решетку, оградку, надкрылечник... Хотя Александру Семеновичу такое соперничество ничем не грозило, он решил переселиться на Ставрополье, где цыган было поменьше и недостаток в квалифицированных кузнецах ощущался.

В 1914 году, погрузив на брички свои нехитрые пожитки, семья приехала в ближайшее к Городу Креста село Надежда. В самом его центре, недалеко от церкви, Александр Семенович купил дом, построил добротные сараи, оборудовал кузнечную мастерскую. И дела пошли на лад: потекли заказы. С младшим сыном Николаем делали мелкий сельхозинвентарь, ремонтировали

плуги, сеялки, телеги, а также подковывали лошадей. Старший же сын Василий занимался коммерцией - торговал этими животными на городском базаре, отчего имел неплохие барыши.

В 1929 году по стране пронеслось грозное слово - коллективизация. Поползли слухи об обобществлении не только имущества, скота, но и жен. Василий тогда уже был женат, жил в городе, имел двоих детей - Шуру и Бориса. Старшего из них Александра определил в школу.

Когда глава рода услышал про грядущие перемены, он срочно продал недвижимость. Прихватил с собой кузнечные принадлежности, сыновей с семьями, и подались они кочевать по Кабарде, Чечне, Карачаю в надежде, что коллективизация там их не настигнет.

- Целых четыре года скитались, - продолжал мой собеседник. - На зиму снимали квартиру, и я использовал малейшую возможность, чтобы ходить в школу. Большую часть существования все же проводили в шатрах. Едва степь покрывалась травой, дедушка давал команду трогаться в путь. Поскольку учился я старательно, мне досрочно выдавали документы об окончании очередного класса.

С весны до осени они с Борисом только тем и занимались, что стерегли, поили, пасли лошадей. Лошадь для цыгана была чем-то святым. Бытовало правило: детей оставь голодными, а коня накорми.

Те, кто зимовал в палатках, обкладывали их понизу соломой. Источником тепла служила круглосуточно тлеющая головешка. Весь холодный период не стирали, не купались. Споласкивали водой только лицо и руки. Весной "наверстывали" гигиену: приводили в порядок палатки, одежду, постели...

В 1935 году отец порвал с кочевьем, увез в Ставрополь семью. Остановились у знакомого русского кузнеца Петра Колесникова. На Ярмарочной площади арендовали кузню. Пристроили к ней каморку размером три на четыре метра. В ней помещались кровать и лежанка, устроенная на дымоходе от печной трубы.

Ребята учились, а после занятий помогали отцу в работе. Александр был молотобойцем, Борис "дул мех" (вздувал горн). Трудились до одиннадцати-двенадцати часов ночи.

Присмотрели земельный участок на Второй Туапсинке. Своими руками сложили из самана сначала землянку, потом домишко из двух тесных комнатушек.

И вдруг грянула Великая Отечественная война. Братья Самойловы оба воевали. Борис после тяжелого ранения и ампутации ноги через год скончался. Александр участвовал в обороне Сталинграда, в освобождении Крыма, был дважды тяжело контужен, лечился в госпиталях. За свои ратные дела удостоен боевых наград. На пенсию ушел с должности работника отдела кадров Ставропольского краевого производственного объединения "Плодопром"...

Источник: "Ставропольская правда", 6 апреля 2001 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх