ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Новые места

Тамара КОВАЛЕНКО

Помню, на вопрос соседки "Куда это вы нарунжились?" (диалектное - собрались) мои родители отвечали: "К нашим, на Новые Места". Это означало: к родственникам на Туапсинку.

Дело в том, что один из массивов внушительных размеров на юго-восточной окраине Ставрополя, достигающий Желобовского яра, спрятанный сегодня за махинами современных построек южной половины улицы Объездной, назывался Новыми Местами. Их стали обживать еще задолго до прокладки рельсов Туапсинской железной дороги, возведения здания вокзала, казенных домов для рабочих, резервуаров для воды, мастерских по ремонту подвижного состава и прочих необходимых станции объектов.

Всему этому было положено начало в 1910 году, но, несмотря на трудности военного времени, уже в 1916 году по этой дороге открылось движение. Однако по ряду причин через шесть лет ее закрыли. Тем не менее прилегающие к ней окрестности, в том числе и Новые Места, в народе окрестили Туапсинкой. Постепенно здесь образовалось шесть одноименных улиц: Первая, Вторая, Третья, Четвертая, Пятая и Шестая Туапсинская. Впоследствии им дали новые названия. Первая из них стала просто Туапсинской, остальные пять соответственно Киевской, Полтавской, Радищева, Пестеля и Панфилова.

Первая Туапсинская хотя и была односторонней, но в отличие от других одноименных улиц являлась самой заселенной. В далекие тридцатые годы перед фасадами ее строеньиц, в большинстве случаев под камышовыми крышами, расстилалась степь. Улицу делил надвое переулок (прежде безымянный, теперь Каховского), ведущий в глубину массива с редко разбросанными хатками.

Малограмотные жены тамошних представителей сильного пола занимались детьми и домашним хозяйством. Только самая молодая из них темноволосая и сероглазая Зоя Чмегалева, напоминавшая мне лермонтовскую княжну Мэри из одноименного старого немого кинофильма, работала в железнодорожной библиотеке. Я, учась в школе, часто ходила к ней за книгами и свежими толстыми журналами.

По-разному сложились судьбы их детей. Лишь отдельные из них получили какое-то образование. Скажем, Катя, старшая дочь Ярмоловичей, выучилась на медицинскую сестру, младшая Рая закончила Одесский институт пищевой промышленности и уехала в Молдавию с дипломом винодела. Сыновья рабочего станции Старичкова - Николай и Борис - стали один летчиком, другой хирургом. Оба воевали. Николай погиб на фронте.

До сих пор при мысли о Первой Туапсинской давних лет в сознании всплывает внук Матрены Поляничко - подросток Митя Кузьминов. Как он здорово катался на коньках с Гулиевской горы! Искры сыпались из-под его "снегурок". Ушки шапки, отделанные серым мехом, и не застегнутые полы ладно сидящего на нем овчинного полушубка разлетались, словно крылья. Щеки от мороза пламенели. От всего этого просто таяли девчоночьи сердца. И танцор он был отменный. Уже будучи рабочим пункта заготовки зерна и женатым человеком, своей зажигательной пляской буквально покорял зрителей городских и ведомственных клубов.

На восточной половине улицы жилища стояли поплотнее. В них обитали Борщовы, две семьи моих родственников Коваленко, Горбенко, Власовы, Милородовы. Заканчивался этот ряд строений мазанкой, приютившейся всего на расстоянии ширины грунтовой дороги от обрывистого яра.

На том отрезке улицы выросли мой отец, восемь его братьев и сестер. Оттуда большинство из них разлетелись кто куда. Старшая, Прасковья, вышла замуж за инженера-латыша и уехала с ним в Ригу. Корней и Алексей подались со своими семьями кто в Баку, кто в Москву. Татьяна с мужем и детьми - в Ростов. Моя любимая тетя Домочка еще до моего появления на свет вышла замуж за железнодорожника и много лет прожила на полустанке в селе Изобильном (сейчас город). Андрей отбыл на Дальний Восток и как в воду канул. Николай за свои религиозные убеждения угодил в ГУЛАГ и не вернулся.

Ребята Ковалевы (так их в округе называли) пользовались у людей доброй репутацией. Пошли в мать - женщину серьезную, строгих правил, не то что их отец. До революции он держал собственную лавку. Покутить любил. Мне рассказывали, как он на виду у жены и детей в подпитии по всей Туапсинке катал на фаэтоне с извозчиком известную распутницу, расфуфыренную худосочную бабенку Феньку. Она громко хохотала. От быстрой езды ее газовый шарф и нижние юбки с кружевами развевались. Люди смотрели на эту картину и смеялись.

Сыновья не смогли стерпеть такого позора, выгнали отца из собственного дома. И умер мой дедушка Матвей, которого я, кстати, никогда не видела, в одиночестве, на чужой жилплощади в убогой крошечной каморке. После его кончины обнаружили на табурете рядом с замызганной постелью засохшую корку хлеба и кружку с водой.

Из всех моих родственников до самого смертного часа жил на Туапсинке только дядя Жора со своей женой. В молодости он работал баянистом в ресторане. Там и познакомился с некрасивой, но обаятельной и душевной официанткой Женей. Она оказалась прекрасной хозяйкой и замечательной спутницей жизни.

С помощью его родни они построили простенький, но уютный домик из самана, крышу накрыли черепицей. Земляной пол помазали желтой глиной, застлали полосатыми домоткаными половиками. С улицы дворик обнесли невысоким каменным забором, сложенным в шахматном порядке только для того, чтобы он служил преградой для скота и всяческой домашней птицы. Вдоль усадьбы посадили ряд акаций.

Но самым замечательным уголком в их "имении" был сад. Не помню, чтобы до войны в нем сажали картошку или какие-нибудь овощи. Здесь росли не абы какие фруктовые деревья, а только стоящих пород.

Несмотря на скромный достаток, хозяева отличались хлебосольством. Кто-нибудь из родных или знакомых обязательно приезжал к ним на лето. Особенно любили наведываться гости из знойного Баку. Бывало, в жаркий полдень расстелят прямо на улице перед домиком одеяло на траве в тени разросшихся акаций и отдыхают в холодке.

Недавно, после прочтения одной из моих публикаций в "Ставрополке", в редакцию позвонила родившаяся и всю жизнь прожившая на Туапсинке Таисия Леопольдовна Павлова (в девичестве Ракштейн). Оказалось, мы с ней знакомы с детства, учились в одном классе. Как-то я была у нее дома. Жили они впятером: ее мать, бабушка и двое братьев в мазанке с крошечными оконцами, в страшной бедности где-то на отшибе (теперь там улица Радищева), среди засеянных подсолнухами, кукурузой и тыквами огромных огородов. Глава семьи в ту пору их оставил. Уехал за границу.

По национальности он был австриец. В период империалистической войны попал к нам в плен, и его привезли в наш город на строительство Туапсинской железной дороги. Перспективы на возвращение к себе на родину у него не было, а там остались жена и малолетний сын.

Со временем, чтобы было на что жить, Леопольд устроился салотопом на бойню. Рядом с ним работала скромная трудолюбивая русская девушка Евдокия, и шеф посоветовал ему жениться на ней.

В нищете, полуголодном существовании нажили они троих детей. Но едва подвернулся случай отбыть туда, где его исторические корни, такой возможности не упустил. Попытался взять с собой новую семью. Привезти детей немецкие власти разрешили, а вот Евдокию - нет, поскольку у него в Германии была законная жена. Но какая же добропорядочная мать согласится навсегда разлучиться со своими кровными, даже если на чужбине им сулили обеспеченную жизнь!..

Источник: "Ставропольская правда"

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх