ПОБЕДА:
1941-45

ГЛАЗАМИ
ПРЕССЫ

ИСТОРИЯ
В ЛИЦАХ

СТАРЫЙ
ГОРОД

НАШ
КРАЙ

ВНЕ
ВРЕМЕНИ
ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ СТАВРОПОЛЬЯ - ОБЛАСТИ, ГУБЕРНИИ, КРАЯ...

Кандауровские переулки

Тамара КОВАЛЕНКО

Когда-то на юго-восточной окраине Ставрополя было аж семь Кандауровских переулков. Располагались они параллельно один к другому, северными концами примыкали к улице Ольгинской (сегодня - Мира). Их череда открывалась Первым Кандауровским переулком и заканчивалась Седьмым, неподалеку от слияния речек Мутнянки и Желобовки.

семья СамоваровыхПосле известного беспримерного перелета Валерия Чкалова четыре первых из них стали называться Первым, Вторым, Третьим и Четвертым Чкаловскими переулками. Затем порядковые номера убрали, и бывший Первый Чкаловский стал просто Чкаловским. Следующие за ним четыре присоединили к улицам, идущим по одной линии с ними, - Расковой, Гризодубовой, Достоевского и Волжской. Иными словами, их сделали продолжениями этих улиц. За двумя остальными статус переулков сохранился, но названия заменили на Северо-Кавказский и Лебедева.

Эта часть города мне знакома с детства. В наши дни она до неузнаваемости изменилась. Как выглядит сейчас Чкаловский переулок? По обеим сторонам здесь плотно сомкнули ряды частные усадьбы с исключительно небольшими одноэтажными, по-хозяйски ухоженными домиками. Дворы с переулка обнесены высокими, нередко металлическими заборами с калитками на замках. Стоит задержаться у какой-нибудь из них - тут же залает собака. Вдоль построек проложены широкие пешеходные дорожки. За ними, напротив каждого двора, - фруктовые деревья, кустарники, цветы, огородные культуры. Поскольку переулок тупиковый (упирается в берег Мутнянского яра), в нем нет наезженной дороги. Все, что не захвачено жителями, густо поросло бурьяном.

Не таким был этот переулок в далекие тридцатые годы. На всем протяжении его западной половины маячили всего-навсего три хибарки под камышовыми крышами. Перед ними расстилался выгон.

- Жили мы возле самого яра, - вспоминает А. Сыроваткина (в замужестве Коваленко). - Мать с отцом лепили свою хатенку, как ласточки гнездо, абы из чего. Насобирали различных камней, травы, навоза, глины, сделали саман. Сбили двойной каркас из отходов досок, пустоты в нем засыпали землей. Обе комнатушки получились маленькими, с земельными полами. Об электричестве тогда и не мечтали. По вечерам зажигали керосиновую лампу или коптилку. При них мы и уроки учили. Огород имели огромный. Работали в нем с утра до вечера всей семьей. Он был нашим основным кормильцем.

По всей противоположной стороне переулка - от Мутнянского оврага до улицы Ольгинской - тянулась добротная стена из аршинного камня. Затем она поворачивала на восток и, дойдя до Второго Кандауровского переулка (ныне южная часть улицы Расковой), снова устремлялась на юг, к кромке упомянутого яра. Этот огороженный с трех сторон квартал полностью занимал сад Самоваровых.

Я знаю о нем не понаслышке. Как-то не пришла домой из стада соседская корова. Хозяева до полуночи, потом весь следующий день по всему городу ее искали. С ног сбились - не могли найти. Мы, подростки, решили им помочь. Отправились в сторону Мутнянки. Через пролом в стене проникли в обширнейший сад с грунтовой дорогой.

Остались в памяти роскошные фруктовые деревья. Поскольку стояла осень и урожай плодов уже собрали, сад не охранялся, и мы бродили в нем свободно. В изумрудной траве, усыпанной опавшими листьями, находили ароматные яблоки, груши, орехи...

Спустя много лет, я решила написать об этом саде. Но время все настолько изменило, что теперь даже трудно догадаться, где он был. Да, сада давно нет. Однако дочери одного из его бывших совладельцев - Андрея Тимофеевича Самоварова - живы. Старшие из них, Нина и Клавдия, обитают в том же месте, где и появились на свет. Младшая, Анна, 1924 года рождения, как выяснилось при встрече с Клавдией Андреевной, после окончания института обосновалась в Москве. Ее сестры специального образования не получили.

До революции родители отца моей собеседницы слыли в городе богатыми людьми. Жили на сегодняшней улице Лермонтова (бывшая Батальонная) в полутораэтажном восьмикомнатном доме, обшитом досками, покрашенными в зеленый цвет. Он уцелел до наших дней. В семье было четыре сына и две дочери. Торговали Самоваровы лесом, дарами садов и огородов.

Незадолго до революции дедушка (внучка Клавдия его отчества не знает) как раз и купил тот сад, о котором идет речь, общей площадью восемь гектаров, и поровну разделил его между сыновьями. Юго-западная четверть территории досталась будущему отцу Клавдии - Андрею. В принадлежавшем ему углу сада стояло скромное сооружение из двух жилых помещений с огромной русской печью, предназначенной для сушки фруктов, глубоким вместительным подвалом с девятью каменными порожками. В нем в больших количествах хранили всевозможные овощи, соленья, свежие яблоки, груши, сухофрукты...

Когда приспела пора жениться, Андрей облюбовал себе в спутницы статную черноволосую девицу, тоже из заметного в городе рода Шальневых, живших на Ташле. Их подводы во время торговли на Нижнем базаре всегда стояли рядом. И семнадцатилетнюю Евдокию, помимо ее воли, отдали замуж за двадцативосьмилетнего Андрея.

Случилось это уже при советской власти. Молодые поселились в садовом домике, да так навсегда в нем и остались. В тесноте, считай, за печкой, вырастили дочерей. Там же и сами состарились и отошли в мир иной.

Сад, конечно, у них экспроприировали, отдали колхозу. Потом стены разобрали, камень увезли на стройки. Землю поделили на множество приусадебных участков. Два из них, по десять соток, пришлось на долю Клавдии и Нины. Нина построила по соседству с сестрой простенькое жилище. Клавдии досталась в наследство родительская завалюха, обитая снаружи сейчас уже одряхлевшими, облезшими от старости, некогда красными досками и угрожающе нависшим потолком. В ней она живет и по сей день. Отапливает ее углем и дровами.

В прошлом Кандауровские переулки являлись захолустьем. А местность, где располагались самые последние из них, пренебрежительно называли "Хутун". Тамошние обитатели отличались от жителей центральных улиц даже манерой одеваться. Девочки и женщины носили длинные, по тогдашним понятиям, сельские платья. Мальчики, особенно дошколята - штаны на помочах (на одной бретельке). Букву "Т" в конце глагола произносили мягко. К примеру, говорили: "Он (а иной раз и вместо "он" - "вон") идеть", "Она хохочеть"... Смеялись над теми, кто вместо фрикативного произносил взрывное "г". На этот счет у них была даже дразнилка: "На горе гуси гогочат, под горой огонь горит, каждая гнида на букву "г" говорит". Где-то читала, что в былые времена таких окраинцев у нас называли "ставропольские крестьяне".

В той забытой Богом и властями глухомани жила бабушка моей знакомой Любы Ленюшиной - в обиходе Крюченчиха (по фамилии Крюченко). Как-то вечером (кажется, это была ранняя осень) наша компания девчонок отправилась к ней. Меня поразила красота представшего пейзажа. И сейчас при мысли о нем приходят в голову пушкинские строки: "Тиха украинская ночь...".

По обеим сторонам ровной, как столешница, устланной травой лужайки стояли редкие хаты с крышами, напоминавшими нахлобученные на них гигантские соломенные шапки, с завалинками, подведенными глиной, облитые лунным светом. На фоне громадин садов их стены с подслеповатыми оконцами выделялись сочной белизной. Свежесть чистейшего воздуха ощущалась буквально физически.

И еще одно воспоминание, связанное с этим уголком земли. 3 августа сорок второго года, когда бомбили город, наша семья очутилась у Любиной бабушки. Мы забрались в траншею, вырытую в саду, накрылись ватным одеялом. Хотя бомбы падали неблизко, воздушная волна была настолько мощной, что казалось, будто кто-то невидимый силится сорвать с нас покрывало. В перерывах между налетами мы, юные, влезали на старую высокую раскидистую грушу и оттуда комментировали: "Горит нефтебаза", "Туапсинку застилает дым"... Заслышав гул самолета, кричали: "Летит!". После чего, как воробьи, бросались вниз и прятались в окопы...

На снимке: семья Самоваровых (начало 20-х годов). Фото из личного архива Клавдии Андреевны.

Источник:"Ставропольская правда", 22 июня 2001 г.

К каталогу публикаций рубрики •  Вверх