Вот уже несколько лет я пишу книгу воспоминаний, которую назвал так: «День мой – век мой». Эпиграфом к ней взял строку из Яна Парандовского: «Доверить слову застывшую горечь, сожаления, тревоги, раздражения, гнев – значит внутренне очиститься; иногда это единственный выход, рефлекс самообороны от смерти или безумия».

Почему-то иногда перебираю старые фотографии, перечитываю пожелтевшие от времени страницы своих дневников, записных книжек, часами гляжу, размышляя над подарком того или иного друга, будь то часы, авторучка, зажигалка или самое ценное — книга с автографом автора.

Вот передо мной размашистая запись Юрия Христинина на титульном листе его книги «На рейде – «Ставрополь», которая вышла в свет лет 40 назад: «Вадим, старина, прочитай, оцени мой скромный труд о корабле, на котором тебе не удалось пройти по морям, океанам вокруг Земли».

С ним, журналистом и писателем-документалистом, я познакомился, когда мы были молоды, самонадеянны и полны сил. Он родился на берегах Кубани, в Невинномысске, а я — ниже по течению этой реки, в Армавире, и почти на восемь лет раньше Христинина. И, естественно, раньше него начал тернистый творческий путь в газете «Молодой ленинец». Редактировал его первые юнкоровские заметки, которые он писал, учась в школе. Затем он начал трудиться учеником электромонтера в электромонтажном управлении на строительстве ГРЭС. А дальше — литературный сотрудник газеты «Невинномысский рабочий», служба в армии, работа в комсомоле и, наконец, в свои 24 года — краевая газета «Молодой ленинец».

Он не бросал «марать бумагу» даже тогда, когда служил в армии. А служил он в элитных частях за границей, в восточной Германии, где прошел такую солдатскую закалку, которая многим и не снилась. Учился во ВГИКе, университете, но больше всего взял от общения с опытными журналистами.

А хватка у него была львиная, вот почему его быстро заметили старшие товарищи, предложили работать в «Ставрополке». Здесь он стал заместителем главного редактора. Написал совместно с Андреем Попутько одну из лучших своих книг «Именем ВЧК».

В те времена редакции краевых газет и краевая писательская организация располагались в одном здании — на проспекте К. Маркса. Поэтому мы с Юрой общались практически каждый день. Иногда бегали после работы в кафе напротив, чтобы выпить стаканчик-другой вина и обмыть наши успехи. Именно там отметили с ним выход в свет его других книг: «Сестра милосердия», «День моего города», «На сорок пятой параллели», а также фильмов.

Я каждый раз шутливо предлагал один и тот же тост: «Выпьем за Христинина, который уже без пяти минут писатель! Юра, когда ты начнешь собирать рекомендации в Союз писателей? Считай, что моя уже в твоем кармане, ищи две другие. Пиши и помни, что нетленны только письмена».

Он гладил свой мощный лоб и каждый раз говорил одно и то же: «Рано, старина, я еще успею».

Не успел... Нет, не захотел, ибо был прирожденным репортером, разведчиком новых тем. Я шутливо прозвал Юрия Николаевича ставропольским Гиляем, сравнивая его с московским журналистом и писателем Гиляровским, что при его поразительной скромности ему явно нравилось.

Сколько прекрасных публикаций на его счету! Настоящей сенсацией стал его материал о Михаиле Калинкине из Георгиевска — нашем земляке, изображенном на знаменитой фотографии военных лет, известной под названием «Политрук продолжает бой». Этому открытию предшествовала огромная поисковая работа.

...Сейчас тихий вечер. Передо мной — воистину сакральная фотография, где Жанной Христининой запечатлены два седых старика — он (на фото справа. – Ред.) и я. За нашими спинами буйствует зеленая листва молодых деревьев. Снимок сделан незадолго до смерти Юрия. Он умер год назад, четвертого февраля 2008 года, не дожив несколько дней до своего дня рождения, не увидев еще одну весну. У меня каждый раз перехватывает в горле, когда я гляжу на эту фотографию. Как мне в моей нынешней жизни не хватает старого друга Христинина! Так же, как и других, ушедших в мир иной моих друзей юности Гриши Мирного, Андрея Губина, Саши Екимцева, Вадима Белоусова... Господи, как я любил их! Где они сейчас?

Они со мной, они живут в моей цепкой памяти, из которой я извлекаю то, что нужно для мемуаров «День мой — век мой». И, удивляясь избирательности человеческой памяти, скептически думаю: «Жизнь моя, ты была или приснилась мне?».