Это не время бежит, это я стою. Да и мои друзья давно не идут по жизни маршем. Они тупо пьют по пятницам и субботам, не смотрят телевизор, читают Вербера и совсем не открывают газет. Они – люди с высшим образованием 25-45 лет, с уровнем доходов вышесреднего – самая лакомая для рекламодателей группа населения- говорят о СМИ брезгливо:

– Это же трэш!

– Это – реальное отражение жизни,- убежденно возражаю я...

…Ноябрь этого года. В одном из городов КМВ с большой помпой проходит мероприятие, посвященное проблемам вынужденных переселенцев в Ставропольском крае.

Важные столичные чиновники, заглядывающие им в глаза их провинциальные коллеги, коллеги коллег… Все с жаром рассказывают о том, какой заботой должны быть окружены вынужденные переселенцы в нашем толерантном обществе. О том, что необходимо организовать для них курсы по переучиванию новым профессиям, создать реабилитационный центр… А я вспоминаю одну свою знакомую – редактора газеты, которая в 94-м бежала из Грозного, будучи блистательной аспиранткой университета. Потом целый год она продавала косметику Мертвого моря на рынке захолустного городка, а вальяжная чиновная дама немотивированно отказывалась предоставить ей статус вынужденного переселенца. Видимо, ей что-то было нужно… Став редактором, беженка (так и оставшись без статуса) вынуждена периодически общаться со своей недоброй знакомой по делам службы. Та ее, разумеется, не узнает.

Впрочем, лицемерие власти – детский лепет по сравнению с лицемерием бизнес-структур. На днях один известный бизнесмен встречался с журналистами.

– Мы строим крупнейшую в России сеть животноводческих комплексов. Мы – лучшие. Мы…, – далее долго объясняется, почему свиньям не жить без зерна и почему курам не избежать соседства со свиньями. Идет перечисление цифр. Все в миллиардах. Потом наступает волнующий момент:

– Нам нужна мощная информационная поддержка. Назовем это рекламой. Мы согласны поработать с вами на пробу. Поймите нас правильно, расходы на СМИ в наш бюджет пока не заложены...

Знакомый священник, по окончании исповеди снимая епитрахиль с головы кающегося, говорит проникновенно:

– Что делать, слаб человек…

Когда к нам привозили десницу Иоанна Крестителя и тысячи паломников в едином религиозном порыве прорывались сквозь узкие двери в храм, с другой его стороны, на выходе, впечатленных прихожан поджидала бойкая распродажа. Среди иконок и календариков особой популярностью пользовалась вода известной местной марки. Одухотворенный народ сметал целые упаковки пластиковых полуторалитровых бутылок, на этикетках которых был нарисован лик Иоанна Крестителя и черным по белому написано, что данная вода освящена у его мощей.

Никто не задавался вопросом, почему святая вода у ступенек храма продавалась по 15 рублей, в то время когда в соседнем киоске ее неосвященный аналог стоил всего 9?...

Даже публичное заявление руководства фирмы-производителя о том, что партия освященных бутылок передана церкви в качестве благотворительной помощи, не смутило народ. И священнослужителей, кстати, тоже. Когда я попросила своего духовника прокомментировать этот странный эпизод, он привычно ответил: «Что делать, слаб человек…»

Я понимаю, почему мои друзья не читают газет. И почему целое поколение 30-40-летних, насквозь пропитанных цинизмом людей, уверено, что вся сегодняшняя пресса – это трэш. Загадочный термин, определения которому, не считая буквального перевода с английского – «мусор» – больше ни в каком другом словаре я не обнаружила. Есть «китч», есть «кэмп», есть другие разновидности дурного вкуса, но «трэша» нет. Впрочем, все и так прекрасно понимают, о чем речь. Как и то, что трэш – это жанр нашей сегодняшней жизни. Кто идет по ней сегодня маршем? И куда?